Чтение онлайн

Взгляд застывает так медленно, будто глаза высыхают. Отец плачет, когда я не могу проронить и слезинки. Не могу, все выплакала, а внутри сухо. Нет там больше ничего, и не будет, наверное, никогда.

— Мне нужно к Леше, — шепчу, а поднимаясь, замечаю обреченность во взгляде папы. — Сперва хочу его навестить, а следом поеду собирать вещи.

Отец быстро бросает взгляд на Вадима Геннадьевича, и только потом поднимается, чтобы обнять меня. Он дрожит, его руки не такие сильные, как раньше, но они настолько родные, что я проваливаюсь воспоминаниями в детство.

— Спасибо, милая. Спасибо, что послушала старика. Поедешь, развеешься, заведешь новых друзей. Начнешь работать. Тебе станет легче. Станет, милая.

Не станет, папа. Но в голос я не произношу этого. Я лишь крепче обнимаю отца, и киваю Вадиму Геннадьевичу, который с теплом во взгляде наблюдает за нами. Он действительно друг, если переживает за чужую дочь настолько, что взялся проводить до клиники по дороге к невестке.

Лена. Как давно я не говорила со своей подругой. Сколько раз она приезжала, а я даже не обращала на нее внимания. Я сама живу, как в коме.

Распрощавшись с мужчиной у такси, заверяю его, что не изменю решения. Он уезжает довольный, а я плавно поворачиваюсь к месту, в котором буквально живу два года. Алексей не может находиться дома. Ему нужно особое питание внутривенно, когда гортань отказывается работать, и Лешка не в состоянии глотать. Трижды в месяц он находится под аппаратом вентиляции легких. Организм ослаблен настолько, что не справляется с бактериями, которые в первую очередь поражают легкие.

Мой муж не живет. С этой мыслью тихо вхожу в палату. Приглушенный свет лампы падает на обездвиженное лицо. Возможно, он и улыбнулся бы мне, но лицевые нервы повреждены так же, как и спинной мозг. Алексей способен только смотреть. И он смотрит. Прямо перед собой, смотрит в потолок и не моргает. Он может находиться в таком состоянии часами, пока не закрывает глаза и не засыпает.

— Привет, — ласково шепчу с улыбкой, а сев на краешек кровати, поправляю одеяло. — Ты сегодня выглядишь слишком сурово, а у меня ведь день рождения.

Пытаюсь говорить нежно, но комок в горле не позволяет. Рука дрожит, и я все рано обхватываю холодную ладонь. Растираю ее, чтобы согреть, но она не теплеет, а кожа остается такой же ледяной.

— Может посмотришь на меня? — снова улыбаюсь, пытаясь привлечь хоть какое-то внимание, но Алексей продолжает смотреть в потолок. Он даже не пытается отвести взгляд в сторону. — Лешка. Ты ведь слышишь меня. Я знаю, что слышишь. Взгляни на меня. Это ведь я. Твоя Вера.

Голос срывается на горький всхлип. Видимо это заставляет Алексея вспомнить хоть что-то. Он резко переводит взгляд, а я вздрагиваю всем телом. По коже несется озноб, следом дрожь. В испуге, я не понимаю своих чувств. Впервые Алексей смотрит так, будто полностью осознает кто перед ним. Смотрит осмысленно, намеренно медленно обводя взглядом мое лицо, а следом и тело. Подобное вызывает шок, а следом укол надежды. Но она погибает тут же, как во взгляде Лешки пропадает блеск. Он исчезает, а в ужас приводит то, с какой злостью в последний миг блестят его глаза.

Мой муж не живет. Он стал проводником в само пекло на земле. Не веря в собственные ощущения, заглядываю в его глаза. Поздно, он ушел опять. Вижу не его взгляд, а черную дыру. В ней только черный туман, а в широком мутном зрачке пропасть. Там только тьма, и чувство, что именно она украла тело Леши, чтобы его глазами смотреть на меня, и уничтожить. Убить все надежды, что она вернет мужа.

— Я должна. — первая слеза падает на наши руки, когда я решаюсь заговорить. — Я должна молить у тебя о прощении на коленях. Должна, Леша, потому что я уезжаю. — С надеждой снова смотрю на любимое лицо, но оно неподвижно, а Леша опять смотрит в потолок. — Господи. За… — всхлипы не дают сделать вдох. Я падаю головой на его руку и рыдаю, еще не понимая, что это действительно конец. — За что? Слышишь. Слышишь, Леша. Возненавидь меня. Люто и со всей злобой прокляни. Скажи хоть что-то. Только не отпускай. Не отпускай.

Трясу его руку, поднимаю затуманенный слезами взгляд, пытаюсь достучаться, но он молчит. Алексей не реагирует ни на что, а я впадаю в ярость.

— Я не верю, что ты не слышишь меня. Не верю, — вскакиваю, и, возвышаясь над ним, почти рычу, рыдая. — Ты только что смотрел на меня. Смотрел, как раньше. Ты знаешь, что это я. Ты знаешь, но молчишь и делаешь вид, что мертв, специально. Ты не борешься намеренно, чтобы я бросила тебя. Оставила.

— Вера? Вера, что ты творишь? Успокойся? — Евгений Владимирович вбегает в палату, а обняв меня, немедленно тянет подальше.

— Да отпустите, вы, — хочу вырваться, но врач не отпускает.

Он силком выводит меня из палаты, продолжая обнимать, а я впервые срываюсь на крик.

— Он смотрел на меня. Он знает, что это я. Он… Он… просто не хочет бороться. Он делает вид, что не слышит меня.

— Да, — Евгений Владимирович осекает строгим тоном, а я не могу поверить в услышанное.

Это отрезвляет, заставляет прийти в себя, и схватить врача за плечо. Я трясу его раз, но он молчит, а за вторым убито шепчу:

— Повторите. Так значит… Он в себе? — кажется, я не говорю, а произношу приговор.

— Это не совсем так, Вера, — уклончиво начинает врач. — Видимо, он стал чаще реагировать, и вероятно больше вспомнил. Я не могу судить о том, насколько это хорошо, потому что в его состоянии…

— Да хватит уже, — пихнув врача, вхожу в палату, а сжав кулаки, готовлюсь заставить Алексея дать знать, что права.

Однако замираю на месте, перестав дышать. Он смотрит прямо на меня с такой ненавистью, будто винит во всем. Выжигает взглядом каждую часть, куда дотягивается, а заглянув в глаза, вероятно, поднимает всю ярость, боль и отчаяние, которое живет в нем. Подобное сродни хлесткому удару прямо по лицу. И не боль это приносит, а почти агонию.

— Небо… — шепчу сквозь дикую дрожь и слезы, а он медленно отводит взгляд, снова превращаясь в оболочку от человека. — Значит, ты считаешь, не оно убило тебя, а я. Ты меня ненавидишь, оказывается. Потому и не отвечал, пока я умоляла дать хотя бы знак, что понимаешь меня… Помнишь. Хотя бы посмотреть так, как сейчас.

— Вера. Вера, прекрати это. Пойдем. Нам нужно поговорить, — доктор аккуратно обхватывает мой локоть и уводит из палаты.

Мы неспешно движемся вдоль коридора. Шаг за шагом проходим до выхода из отделения реанимации, чтобы я могла успокоиться. Я благодарна Евгению Владимировичу за поддержку, но она пуста, как и я внутри. Даже ногами шаркаю по кафелю, как старуха. Выгляжу, наверное, еще хуже. Только какой толк теперь об этом думать?

Не сегодня. Подумаю об этом завтра.

Доктор бережно усаживает на стул у рабочего стола, а сам садится напротив. Зачем эти тонкости? Я все вижу на его лице. Там четко написано, что разговор опять пойдет о том, что ничего уже не вернуть назад. Надежды нет. А была ли она? Вероятно, тоже нет. Не после таких травм. Хотя, что я в этом понимаю? Что вообще, могу понять?

— Вера, я бы хотел, чтобы ты прекратила воспринимать происходящее так эмоционально, — деловито начинает Вадим Геннадьевич.