Чтение онлайн

— Ты и Алексей. Вы выглядели настолько идеально, что вам все завидовали. И причина не в том, что вы красивая пара. Вы были, как химикат. Понимаешь? Чувства… От вас фонило сексом, Вера. Вы двигались, как одно целое. Я не видела такого никогда. Не чувствовала подобного.

Она права. Вот только сейчас от меня фонит другим мужчиной. Фонит так, что выпив, я проваливаюсь в слишком свежие воспоминания. Смотрю на синий ковролин, а вижу только черный. Никогда не любила этот цвет. Но его глаза черные, и сверкают так невозможно ярко, будто тьма способна мерцать огнями.

— Его больше нет, Лена, — мой голос груб, возможно даже холоден. — Нас больше нет. И мне остается либо жить с этим, либо жить без этого. Выбор простой. И, кажется, за меня его уже сделала свекровь.

— Она поступила низко, — со сталью, но тихо говорит, а сама смотрит в одну точку. — Низко и подло. Хуже всего, что она женщина, бросившая мужа и сына. Такой человек не может судить поступки других людей.

— Но она осудила, — горько ухмыляюсь. — Даже прокляла напоследок. Видимо, я заслужила.

— Рада слышать сарказм в твоем голосе. Вернулась моя подруга. Когда мы полетели во Францию, я до последнего не верила, что это происходит. Не верила, что ты решилась, наконец, отпустить Алексея. Но ты это сделала, а спустя месяц, приехав к тебе опять, я увидела совершенно другую Веру, — она улыбается, чем приносит теплые ощущения. — Веру, которую я знала много лет.

Память часто подкидывает воспоминания о прошлом. Особенно ярко они возвращались в Париже. Но не воспоминания о боли. Появление Сана, как не странно, подняло в памяти самые лучшие моменты с Алексеем. Смотря на подругу, приходят такие же теплые картины.

Как же мне повезло в жизни, иметь такого человека рядом.

Покидая квартиру Лены следующим утром, я готовлюсь увидеть укор в глазах папы. Но его нет.

Профессор Преображенский встречает меня у заезда, и не говоря ни слова, обнимает. Так крепко и сильно, молча и без лишних слов. Они не нужны. Мы чувствуем друг друга, понимаем все без лишних разговоров.

Дома накрыт стол, пахнет шашлыком, а в бокалах уже разлито красное вино.

— Папа, — улыбаясь, поворачиваюсь.

Отец стоит в дверном проеме, на нем черная футболка и такого же цвета джинсы. Он еще так молод в моих глазах. Точно такой же, как и двадцать лет назад, когда мы остались одни.

— Я не стану ничего спрашивать, — говорит и улыбается. Киваю на его слова, а когда он отодвигает для меня стул, сажусь за стол. — Скажу лишь то, что ты хочешь услышать.

Подняв взгляд, наблюдаю, как папа садится напротив. Он быстро раскрывает накрытые блюда, а взяв мою тарелку, опускает в нее овощи, приготовленные на гриле.

— Он в порядке, — продолжает отец, заглядывая в глаза так, будто ищет там ответы на все свои невысказанные вопросы. — Я навещал его все это время. Оплатил все счета, и буду продолжать. Но тебе лучше не появляться пока в больнице.

— Нет, — внезапно вырывается возражение. Оно слегка резкое, но взглядом я пытаюсь смягчить горький осадок от грубости. — Нет, папа. Я больше не должна прятаться, как страус, головой в песок. Не должна использовать тебя, как страховку от всех своих бед. Я выходила замуж с таким гонором, словно мое счастье самое важное в жизнях близких людей. Вела себя, как эгоистка, когда потеряла это счастье, и заставила всех вокруг жить в моем личном горе. Всех, папа. Ведь не могла смириться с тем, что мне плохо, а другим хорошо.

— Вера, это не так, — он пытается возразить, но я права.

Даже Сана я использовала в ту ночь. Использовала одного мужчину, чтобы доказать, что могу отпустить другого. Это алчно, не честно, и низко.

— Нет, так, отец. Все именно так. Даже этот стол, — я осмотрела блюда и то, как папа меня встретил. — Ты сделал все, чтобы не спрашивать, почему твоя дочь пренебрегла работой, которую может получить далеко не каждый. Ты даже это упустил из виду, лишь бы не травмировать эгоистичную дочь. Я много думала, папа. Прости, что осталась у Лены, и не приехала вчера сразу. Мне нужно было поговорить с ней, чтобы понять себя. Увидеть все со стороны.

— Вера, ты говоришь ужасные вещи о себе, и это пугает, — папа злится. Я вижу, что он боится снова увидеть тень от своей дочери. — Я не виню тебя за то, что ты бросила контракт с Сорбонной. Нет. Я знаю причины. То, как поступила эта женщина… Безусловно, я понимаю мотивы того, почему ты здесь.

— Не понимаешь, — я горько усмехаюсь, а папа резко вскидывает взгляд.

Выражение его лица меняется быстро, и вскоре я смотрю на хмурого ученого. Он знает, как построен мир, но не понимает моих эмоций. Не потому что мужчина, а потому что ученые верят только тому, что могут объяснить логически. Он нашел самый логичный ответ на вопрос о том, почему я здесь. Но ошибся.

— Причина не в Алексее и разводе.

Причина в мужчине, который посеял зерна сомнений. Он с легкостью сделал то, что не могли самые близкие люди. Почему? Ответ в том, что он не пытался исправить меня. Он хотел меня такой, какой встретил, и дал то, что мне было нужно, без лишних слов. Дал себя.

— Платини не тронет тебя, — отец холодно встречает мой взгляд. — Можешь мне верить. Все это надуманные инсинуации вокруг борьбы за остров. Жаль его сына, конечно. Ситуация, видимо, вышла из-под контроля.

— Не надуманные, отец, — наклонившись над столом, я беру тарелку отца. Легко и привычно накладываю в нее еду, и продолжаю будничным тоном: — У меня были отношения, о которых ты, вероятно, уже наслышан. Скорее всего, сам Платини не погнушался их раскрыть.

— Погоди, — отец хватает мою руку, а заглядывая в глаза, тихо спрашивает: — Так значит, ты действительно была на месте убийства Поля?

— Была, — отвечаю, а положив тарелку перед отцом, сажусь обратно. — И я поеду на Коготь, отец. Если разрешишь, мне завтра понадобится твоя ласточка.

— Вера, что происходит? — отец насторожено хмурится. — То, что рассказал Вадим — правда? Он действительно подверг тебя опасности?

— Вадим Геннадьевич ни в чем не виноват, — отвечая, сжимаю вилку в руке. — Он не виноват в том, что я попала в такую ситуацию. Я сама решила проследить за Полем, и как видишь, ни чем хорошим это не закончилось.

Папа сжимает челюсти, на его лице появляется гнев, а в глазах сверкает что-то непривычное.

— Это недопустимо, — чеканит.

— Но это случилось.