Чтение онлайн

заставы... Дерут всякие пошлинники пошлины и дани не то что для твоей государевой

прибыли, но для своей бездельной корысти... И проезжую деньгу, и с перевозов, и явки, и

свальных, за суд и пересуд, всяких мирских раскладок, а в монастырских селах берут еще на

свечи и на ладан...

– Стойте вы, мужики торговые! – обратился к ним Димитрий, подняв вверх руку. – Было

так доселе, не с меня повелось... Ведомо мне: вольным торгом земля богатеет. Сроку дайте,

польготим и вам. И сегодняшний день не без завтра.

Но торговые – словно с цепи их спустили. Один из них, блинник, продававший товар

свой с лотка, жалуясь на какого-то игумена, орал во всю глотку:

– А бил меня игумен и мучил два дня, не переставая. И вымучил у меня денег семь

рублёв, а у брата моего, у Савки, вымучил мерина.

Но набежавшие со всех рядов купчины – с ветошного, с манатейного, с игольного,

прасолы, суконщики, щепетинники – все сразу оттерли блинника в сторону и подняли крик,

уже и вовсе невыносимый.

– Польских купчин привез ты с собою табун. Товар продают вполцены. Не стало

православным ни торгу, ни прибытку!

– А и вы учитесь продавать задешево товар! – попытался перекричать их князь Иван. –

Называетесь христиане, а торг деете по-басурмански – затеями, хитростью, ложью...

Продашь бочку сала, а в сало положишь камень...

Но слов князя Ивана никто и не слушал: не ко времени пришлись его попреки. И

купчины, наступая на царя, били себя кулаками в грудь, расшибались вдребезги от ярости и

натуги:

– Ратные люди твои поляки ходят по торговым рядам, товар забирают насильно, деньги

платят худые, ругаются над нами и смеются: скоро-де вас, православных, будем

перекрещивать в польскую веру, обреем-де вас, собачьих детей, и в немецкое платье оденем...

И мужик-серяк, случившийся тут, тоже стал плакаться на своего пана, от чьего

своевольства он, мужик, государев сирота, вконец погиб:

– Пожаловал ты в прошлых летах пану Мошницкому на Стародубье деревню Ковалеву с

приселками. И пограбил нас пан не по указу, великим грабежом, воровски! Приезжает тот

пан Мошницкий на мое дворишко почасту и всякое насильство чинит и бесчестит меня всяко,

а то и вовсе из дворишка выбивает...

Где-то видел уже князь Иван эту выцветшую бороду, слышал жалобу эту... Под

Путивлем, что ли, так же стоял перед ними этот лапотник с дорожной котомкой через пле-

чо?.. Неужто не нашел он с тех пор управы на пана и с тем притащился в Москву, за

полтысячу верст? Но князь Иван не успел сообразить этого до конца, как торговые оттащили

лапотника назад, и выцветшая борода его потонула в возраставшей толпе. Торговым было

мало до него дела: их одолевала своя печаль. И о печалях своих многих, о неисчислимых

напастях стали снова кричать они и вопить, все суживая круг, где переминались с ноги на

1 Правёж – взыскание долга, налогов и пр. с применением истязания. Должника «ставили на правёж», то есть

публично в течение нескольких часов ежедневно били по ногам батогами (палками).

ногу Димитрий и князь Иван и все еще оставался на коленях Акилла. Но Акилла, умолкший,

когда раскричались торгованы и плакался на пана своего мужик в лаптях, – Акилла подобрал

теперь с земли брошенную клюшку, встал с колен и замахнулся обеими своими клюшками на

купчин, наступавших на царя.

– Умолкните вы, бесноватые! – перекричал он всю эту орду, задев даже кое-кого тяжелою

клюшкою своею по брюху. – Великий государь, – обратился он снова к Димитрию, который

стоял теперь неподвижно, вцепившись пальцами в сабельную рукоять, теребя другою рукою

золотую кисть тесмяка, кусая до крови свои бритые пухлые губы. – Великий государь, –

повторил Акилла, потрясши в воздухе поднятою вверх клюкою.

И словно эхо передразнило Акиллу.

– Великий государь, – раздалось в толпе так, как если бы мерзкий скоморох затеял там

игру. – Великий государь! Хо-хо!.. Финик цветущий!.. Хо!.. Несокрушимый алмаз!..

И, продравшись сквозь толпу, перед Димитрием стал пьяный монах в изодранной

манатье, весь в паутине и прахе.

X. ПРОПАЩИЙ МОНАХ

Измятый и замызганный, стоял он перед Димитрием – живое напоминание о годах бед и

позора, кочевий и бездомности, бессилия и нищеты. По монастырькам и пустынькам глохла

горькая юность будущего царя, «непобедимого цесаря», как величал себя теперь Димитрий в

грамотах, императора Omnium Russorum1. Протухшие трапезные палаты с мышами и

тараканами и монастырские кельи, прокисшие от старческой вони, были его академией;

источенные червем и закапанные воском рукописи, полные суеверия, заменяли ему

великолепные страницы Квинтилиана; беспутные монахи, такие же, как и этот стоявший

перед ним Отрепьев, были его учителями и воспитателями. И навсегда, казалось, уже

развеянная угрюмость набежала теперь опять на лицо Димитрия, замершего со стиснутою в

одной руке сабельною рукоятью и с намотанной на другую руку кистью тесмяка. А пьяный

Отрепьев скоморошествовал, кудахтал курицей, пел петухом, размахивал полою манатьи.

– Киш-киш от порога, изыдите, бесы! Зачем квохчете перед лицом великого государя?

Вот я вас!.. Кукаре-ку-у-у!.. – И Григорий стал забрасывать комьями земли стоявших кругом

плотною стеною людей.

– Юродивый христа-ради! – ахнул сухопарый мужик с мотавшейся на длинной шее

головой. – Изникли они было на Москве, а теперь, гляди, опять...

– «Гляди», козья твоя борода! – перебил его другой. – А чего «гляди»? Человек пьян,

вина напился и стал юродив. И ты на кабаке хвати меду хмельного, сам станешь таков.

– Григорий, – молвил тихо Димитрий сквозь стиснутые зубы.