Чтение онлайн

глазами глянул Власьеву в глаза.

– Не воровал досель, дьяк думный. Зачем пугаешь меня клятвой моей, крестом и ранами?

– Ну-ну, Бенута, не сердись, – сказал Власьев, выйдя из-за стола. – Дело это –

царственное, первых статей дело... Садись тут вот... Не сплошай... Разбери рукописание это,

разбери и перетолмачь.

– Не сплошаю... – молвил Бенута, устраиваясь на скамейке у окошка. – Не сворую...

Но Бенута своровал: где сгладил, где вовсе опустил, где перевел нарочито неверно. И уже

вечером, сидя в горнице патера Андржея, на подворье у него, дал ему Бенута отчет во всем,

что делал сегодня и чему свидетелем был в Посольской избе. Он поведал иезуиту и о своем

толмачестве, и о том, как разводили руками дьяки, не понимая, к чему бы это понадобилось

иезуитскому попу вделывать в книгу столь нехитрое письмо. Патер Андржей, топчась у

печки, поглядывая на Бенуту, прислушивался к дождю, лившему на дворе, и к визгу

щенячьему за дверью в сенях. И улыбался.

– Хорошо, хорошо, – повторял он, поглаживая свою редкую и колкую бороду, к которой

все никак не мог привыкнуть. – Хорошо...

А Бенута сидел и говорил и рассказывал, как дьяки позвали в казенку золотописца

Печенкина и велели ему тут же вклеить обратно в книгу письмо и как наказывал думный

дьяк золотописцу делать чисто, чтобы не осталось ни знаку, ни следу. А потом поставили

дьяки их обоих, Бенуту и золотописца, перед божницею и велели поклясться господом-

искупителем, и ранами его, и своим смертным часом, и страшным судом. И оба клялись и

крест целовали, что все виденное и слышанное сохранят в тайне и не поведают о том ни

брату родному, ни жене, ни даже отцу, породившему их на свет. И все это выслушал

Общества Иисуса коадъютор патер Андржей из Лавиц. Выслушал и сказал:

– Хорошо.

А спустя три месяца, в самый сочельник рождественский, краковский Общества Иисуса

провинциал, смиренный отец Деций, получил от королевского ксендза Барчи малый дар. Это

были не более как Овидиевы «Tristia», нетолстая книжка в зеленом, чуть потертом переплете.

Отцу Децию пора было в церковь, но он замешкался с книгой этой у большого окна,

выходившего на площадь.

На площади горели костры. Студенты и городская чернь – завсегдатаи шинков,

уголовные преступники, ханжи и суеверы – бесновались, перебегая от одного костра к

другому, увлекая с собой захваченного на рынке еврея, не успевшего в «святой» этот день

загодя убраться в свой заулок. Евреев считали врагами Христа, ксендзы распространяли о

них нелепые басни, а ведь в этот вечер с первой звездой, по поверью, народится Христос, и в

мир принесет он любовь, прощение и радость.

Кому же, как не отцу Децию, было ликовать теперь! И, ликуя, стоял смиренный отец

Деций у окна и поглядывал на белую площадь перед окном и на книгу на темном дубовом

подоконнике. Перламутровым ножичком, которым чинил отец Деций свои перья, срезал он с

книги переплет, снял кожу с покрышек, распотрошил и самые покрышки, не оставив места

живого, и обнаружил в одной из покрышек листок, исписанный знакомой рукой.

Сумерничало... Большими хлопьями падал снег за окном, и снежинки, как розовые

бабочки, вились и порхали над кострами. Толпа неистовствовала на площади, ведя хоровод

вокруг большого костра, зажженного в серебряном от пушистого снега фонтане.

Сулир-булир,

Бим-бам-бум, –

чуть доносилось сквозь двойные стекла в богато украшенный покой, где, стоя у окна, читал

послание смиренного коадъютора краковский Общества Иисуса провинциал.

«...Тем плодоносней будет перед господом конечная наша победа, когда и эти северные

страны вольются в великую и правоверную Польскую державу и народ московский вместе со

всеми признает власть Рима над своими душами, осуществляемую его святейшеством папой,

аминь!»

Сам пан Езус с аньёлами,

Матка боска с святниками, –

пели на площади за окном, и при этих словах с еврея была содрана его лисья шапка. «Врага»

уже народившегося бога надлежало крестить в огненной купели, и еврей был брошен в

бассейн, в огонь, в пылающий фонтан. Сделав свое черное дело, толпа шарахнулась прочь, а

из фонтана брызнул живой факел и заметался по пустой площади, падая в снег и вновь

поднимаясь, размахивая в воздухе двумя огненными крылами. Но отец Деций уже не глядел

на площадь: он все читал и читал и перечитывал.

«...Еще приблизил к себе великий князь некоего мудролюбивого юношу от древнего, хотя

и обедневшего рода Хворостининых, который юноша мог бы также быть для нас орудием,

если бы не еретическое и злопагубное влияние...»

Стемнело совсем. Вошел слуга, зажег свечи, закрыл железные ставни, задернул черные

бархатные завесы на окнах. У отца Деция разболелась голова от чтения в темноте. Он решил

пропустить великую вечерню и остался дома. Лечил он головную боль не постом и

молитвой, а каплуном со свеклой, рисовой кутьей с изюмом и водкой на корице. И,

забравшись под пуховое одеяло на лебяжью свою перину, потягивался отец Деций и

улыбался в полумраке опочивальни и даже чуть подхихикивал в подушку. Потому что голова

у него прошла, и московские вести, ловко пересланные шпионом-иезуитом, были все же

благоприятны, и святки начались, как обычно в «богохранимом» католическом городе

Кракове: кострами и гульбищем на площади и яркой звездою в небе.

VI. НОВИНЫ

На святках же вернулся в Москву князь Семен Иванович Шаховской-Харя с княгинею

своею, с обозом пожитков и челядинцев. Князь бил челом государю-царю, получил от него