Чтение онлайн

гохи и магохи – собаку ту из щели стали хватать, и собака завизжала и от них ушла, и звери

те начали из щелей выдираться. И тот грузин подал весть другим грузинам, и, придя, они тех

зверей побили великим каменьем».

Никодим остановился, послюнил пальцы, перевернул несколько страниц и стал снова

бубнить, вперив глаза в тетрадь и поднимая их по временам на внимательно слушавшего

Тимофеича.

– «И пошел потом с человеком своим Гаранькой в Египет. Да в том Египте есть река Нил,

да в реке Ниле – водяной зверь, имя тому зверю крокодил. А голова у него – что у лягушки, а

хвост – как сомовий. Резвится на сухом берегу, а как завидит человека, и он за человеком

далече гонится и, настигши человека, пожирает его. А ловят там крокодилов великою

мудростью и привозят в город к паше».

Никодим закрыл тетрадь и встал.

Стоявший за дверью Семен Пафнутьич покачал сокрушенно головой и отошел к люку.

По палубе уж не раскатывался зычный хохот работников под дьявольский «аладай»

Степана. С запада припадал свежий ветер, и слышно было, как всплески ожившего прилива

шлепались о борта лодьи.

Никодим и Тимофеич вышли на палубу. Здесь закатывали из воды якорь, и судно

начинало круто поворачиваться, зачерпывая больше ветру полными парусами. Лодья

скользила всё быстрее, выходя в открытое море, на большую воду, и легко отдираясь от

берега, тянувшегося в отдалении, как тонкая бечева.

Тимофеич разыскал Ванюшку и Степана, которые успели загнать медведя в мурью, в

пустую бочку, служившую ему в дороге логовом. Старик уселся с ними рядом на мотище

канатов, и все трое стали смотреть на знакомую суету и на уходящий берег, от которого, чуть

наклонясь на правый борт, резво отбегала выгорецкая лодья.

При таком-то ветре до Поноя дойдешь скоро, а там рукой подать и до Мезени...

Идем на Мезень!

Сон это или явь?

1 Гохи и магохи, или гоги и магоги, – сказочные кровожадные народы с львиными зубами, верблюжьими

челюстями и телом, покрытым густой шерстью.

Часть третья

ПО ЦАРИЦЫНОМУ УКАЗУ

I. ИМПЕРАТРИЦА НЕ СПИТ

Подводы, груженные битой птицей, венгерским вином и царицыным гардеробом,

растянулись по Царскосельской дороге на несколько верст.

Шел дождь, телеги увязали в топкой грязи, и мокрое вороньё с криком отлетало прочь от

валявшейся по обочинам лошадиной падали.

Ругались извозчики, и отрывистый визг вырывался из большого рыдвана, набитого

старухами, калмычатами, персидскими девками и прочей прислугой, которую велено было

выслать с царицыным обозом в Царское Село.

Карета императрицы следовала шагом в полуверсте от хвоста обоза. Желтые занавески

были спущены на оконцах золоченого возка, потому что царицу Елисавету не радовала

унылая, мокрая окрестность, придавленная опустившимся небом. Колики в животе начались

у императрицы за последним шлагбаумом, ещё у кузниц, и стали переходить в тошноту и

головную боль. Придворный медик Бургав решил пустить царице кровь у Средних Рогаток.

Здесь, против путевого дворца, весь поезд остановился, и персидские девки принялись

таскать в опочивальню перины, тазы и всякую прочую рухлядь.

Извозчики стали табором вокруг дворца. Они распрягли лошадей и залезли под телеги.

Корма им полагались казенные, и репу с хлебом они запивали квасом. Они икали, глядя на

дым, который стал вырываться из печных труб над ветхою кровлей дворца. Они нюхали дым

и дождь и заправляли в рот последние крошки.

Придворный медик Бургав пришел со своим мешком в царицыну опочивальню, когда

больная уже погрузилась в штофные перины. Здесь, в тепле и покое, она сразу почувствовала

себя лучше: тошнота прошла и утихать стала головная боль. Медик уложил обратно в мешок

свои страшные орудия, но оставался у императрицы до вечера. За микстурами и клистирами

он не заметил, как за окном перестал дождь и пасмурный день уже сменился сумерками.

Персидские девки, бесшумно ступая босыми ногами по красному сукну, стали зажигать в

медных шандалах восковые свечи.

Пришла горничная и обкурила весь покой душистым сургучом, после чего медик собрал

свои пожитки и отбыл в отведенный ему апартамент1.

Комната стала наполняться женщинами, накрашенными так же, как нарумянена была

сама императрица. Баба Материна уселась на пол у царицыных ног и, запустив руку под

одеяло, принялась легонечко почесывать царице пятки, покоившиеся на нагретом шелковом

полотне. Баба Материна делала это лучше всех; она чесала пятки ещё императрице Анне, и

потому Елисавета возила Материну за собою повсюду, как и камергера2 Сиверса, лучше

которого никто не мог сварить императрице кофе.

Баба Материна была похожа на покойную императрицу Анну: не баба, а туча, не то что

«кузына Маврутка» – Мавра Егоровна, жена Петра Ивановича Шувалова. Маврутка была

1 Апартамент – помещение, комната.

2 Камергер – придворное звание.

очень близка Елисавете, им обеим было что вспомнить о временах их юности. С тех пор

стареющая Елисавета сильно прибавилась в теле, а Маврутка была так же мелка и

криворожа, и так же шел от неё неприятный запах, смешанный с запахом лаванды.

Царица лежала неподвижно. Под румянами её щеки казались не такими обвислыми, не

таким обрюзглым выглядело напудренное лицо. Дорожная тряска, микстуры, клистиры,

душистый сургуч, пальцы Материны – всё это навевало дремоту, и Елисавета заснула. Затаив

дыхание сидели женщины, собравшиеся у её постели.

Но тихо было в одной лишь царицыной спальне. В остальных покоях шла подготовка к