Чтение онлайн

наступающей ночи. Чтобы приготовить Елисавете кофе, кофейную мельницу вертел камергер

собственноручно. Девки-прислужницы шныряли по проходным и прихожим, по сеням и по

лестницам. Дворцовый лакей шествовал с салфеткой и блюдом в соседний апартамент.

Дворец был трухлявый, хорошо обжитой. Пока тихо было в спальне и во дворце не

началась настоящая жизнь, тараканы шуршали за бумажными обоями и под полом возились

крысы. Но вот императрица встрепенулась и сбросила с себя одеяло. Кому могло показаться,

что императрица спит?.. Ночью не до сна царице. Ведь мало ли что может случиться в

темноте: и с престола низвергнут, как предшественника её, малолетнего Иоанна, и свободы

лишат, и самую жизнь отнимут... Бывало это не раз с царями.

И Елисавета никогда не спит ночью. Ни в Царском Селе, ни в Петербурге, ни здесь, у

Средних Рогаток.

Это хорошо знала чесальщица Материна. Чмокнув царицу в пятку, она укутала её

поднятым с полу одеялом и, не теряя времени, снова принялась за своё дело.

II. БЕРУНЫ С МЕДВЕДЯМИ

Пальцами Материна не чесала, а лишь скользила легким щекотком, словно лебяжьими

перышками веяла она под одеялом, и Елисавете казалось, будто в долгий знойный июльский

день опустила она обнаженные ноги в прохладный источник и говорливые струйки ластятся

у её ног и звенят, как хрустальные рюмки, тесно столпившиеся вокруг бутылки с токайским.

Чистый источник всех цветов красивей,

Всех приятней мне лугов...

Не так ли когда-то пели они на два голоса с Мавруткой?.. И ещё её любимец, Алексей

Разумовский, с глазами, как вишни, вторил им на клавицимбалах1:

Ты и рощ всех, ах, и меня счастливей.

Гор, долин и кустов...

Елисавета щурила глаза, и лучи от горящих в шандалах свеч шли к ней со всех сторон,

окружая её вызолоченным сиянием. Чесальщица ещё легче пошла подушками пальцев по

царицыной коже, затвердевшей в танцах и хождениях на далекие богомолья. Баба Материна

знала, когда легонечко нажать, когда пройтись словно персидским шелком, и в этом знании

было всё её уменье.

– Что, матушка, намучил тебя злодей-медик?

– Нишкни, Маврутка, молчи.

Елисавете не хотелось ни говорить, ни слушать обычного Мавруткиного стрекотания, а

только лежать после перенесенных болей с сощуренными глазами, мысленно отдаваясь

мерному ладу любимой, давно не петой песни.

– И не замолчу, и не замолчу, – затараторила Мавра Егоровна. – Душа слезой

обливается... Чай, одних клистиров вогнал в тебя, изверг, целый десяток...

– Молчи, дрянь, тебе говорю!..

О, коль счастливы желтые песчинки.

Тронуты её стопой...

Но Маврутке надоели неподвижность и молчание. Сидят все как истуканы, словно

покойник в доме. Стоило ей тащиться в Царское Село для того только, чтобы застрять здесь,

в этой мышеловке у Средних Рогаток. Ну и скучища, прости господи!

– Режь меня, казни меня, не замолчу!..

1 Клавицимбалы – старинный музыкальный клавишный инструмент, напоминающий современный рояль.

Елисавета знала, что остановить Мавру Егоровну могла бы только оплеуха, но ей не

дотянуться было до Маврутки, да и лень было пошевельнуться под одеялом.

– Чего молчать мне!.. – всхлипнула Мавра Егоровна. – Не онемела я ещё. Да и тебе,

матушка, грех: не на панихиду мы с тобой приехали. Чего нам в молчанку играть? Я и так-то

за день измолчалась вся. Знаешь, не та собака кусает, что лает, а та, что молчит и хвостом

виляет.

– Какая собака, где лает, что ты врешь?

– Нигде тут собака не лает, а только говорю я – измолчалась я вся за день-деньской.

Сначала в карете с тобою, а потом здесь, с этими дурами. Я и графа-то своего как следует

нынче не видела. Вчера запропал с вечера, так поутру только домой воротился. Ляд его знает,

где целую ночь таскался. Я ему говорю: бога ты побойся, старый черт. А он будто и не

слышит. «С архангельскими, – говорит, – мне беда. Вернизобер, – говорит, – денег не шлет,

на берунов, – говорит, – ссылается». Появились будто там, за Архангельском, какие-то

беруны. Всё не были, а потом вдруг объявились. Пропадали шесть лет в неведомом царстве, в

неизвестной державе, их уже и в живых не почитали, а потом воротились с живым медведем

на веревке.

Елисавета повернулась лицом к Мавре Егоровне, а та, заметив, что её слушают,

затрещала ещё пуще:

– И ещё пишет Вернизобер, что пошло волнение в народе от такого неслыханного дела,

чтобы люди, почитавшиеся мертвыми, вдруг ожили... Чтобы такие люди как ни в чём не

бывало появились снова в своей землице да ещё с живым ошкуем...

– Постой: так медведь, значит, с ними белый?

– Белый, матушка, весь белый, как молоко.

– И ученый?

– Уж не скажу тебе, матушка; чего не знаю – того не скажу. Стало быть, ученый, коль они

его на веревке за собой таскают.

– И много их с медведем, берунов?

– Будто пишет Вернизобер, что трое, всего только трое, матушка, без медведя. А с

медведем четверо – четверо, выходит, с медведем.

– Ты, кузына, стара становишься и завираться начинаешь. Ну, да уж коли не врешь, так

правду говоришь. Скажи своему мошеннику, чтоб толком мне рассказал, что за такие беруны

с медведями. Да и пусть их вытребует всех сюда без проволочки. Мне медведь белый

надобен.

И Елисавета повернулась снова на спину и закрыла глаза.

Тут и алые розы...

Как это поется?..

Тут и алые розы устыдились,

Зря ланиты и уста...

Мавра Егоровна увидела, что больше она сегодня не возьмет ничего. И она принялась за