Чтение онлайн

плохо подвязанного под кузовом ведра. Беглецы шагали по дороге среди бела дня всё равно

как ночью, и ни пеший, ни конный ни разу не обогнал их, и никто не попадался им навстречу.

Ванюхе и Степану надоело волочиться за Тимофеичем, ступая по его вдавленному следу, и

они ушли далеко вперед, останавливаясь временами, чтобы подождать своих не очень

расторопных товарищей. А Тимофеич пошел рядом с Семеном Пафнутьичем но немного

обсохшей дороге, расспрашивая его про Никодима и посвящая его, как и в прошлом году, в

свои злобедственные дела. Семен Пафнутьич путался лапотками в своем долгополом кафтане

и, помахивая хворостинкой, сочувственно поддакивал Тимофеичу. Выгорецкий трудник не

чувствовал прошлогодней неприязни к старому беруну. Эти трое были так же гонимы

царским начальством, как и он сам. И это их страдание и нежелание Тимофеича быть шутом

на старости лет размягчали сердце обычно несговорчивого Семена Пафнутьича.

– Дела!.. – проговорил он и схватился руками за свой изодранный малахай, когда

Тимофеич окончил свой рассказ. – Дела! Рассудка лишишься вместе с малахаем и с тем, что

было в малахае.

Он снял с головы драный свой малахай и ткнул его Тимофеичу.

Тот повертел малахай в руках.

– Да, шапец небогатый... Не боярская, говорю я, шапка.

– Шапка?..– вскрикнул Семен Пафнутьич. – Не о шапке речь... У меня в этой шапке денег

золотых да серебряных было зашито столько, что еле голову нёс я под этою шапкою. Все то

вниз клонило, то назад запрокидывало, то набок сворачивало.

– Вишь ты! – удивился Тимофеич.

– Я бы тогда за эту шапку, может быть, трехсот рублей не захотел взять...

– Скажи на милость! – не переставал удивляться Тимофеич.

– Да я бы эту шапку не променял бы... не променял бы... хоть на что хочешь не променял

бы!.. – кричал, всё больше входя в раж, Семен Пафнутьич.

– Была, значит, шапка с начинкой, – заметил грустно Тимофеич, возвращая Семену

Пафнутьичу его именуемый шапкою облезлый и словно собаками растерзанный пыжиковый

малахай.

– Да я бы... да я бы... – продолжал неистовствовать Семен Пафнутьич, но, почувствовав в

своих руках возвращенный ему Тимофеичем малахай, помял его, поглядел на него

укоризненно и опять нахлобучил на голову.

Малахай был теперь легок, и голова выгорецкого трудника не болела больше от

отягчавших её рублевиков и червонных. Но зато ныла в Семене Пафнутьиче душа оттого, что

он попал впросак и что плакали теперь общежительные денежки и что срам такой на всю

Выгорецию. Не по Сеньке, значит, была эта шапка, не по Семену Пафнутьичу с такой

начинкой малахай.

– Дурак ты, дурак! – стал корить он самого себя. – Языку-то у тебя на рубль, а ума на

пятак. Говорил мне староста выгорецкий: «Смотри, – говорит, – Сёмка: ты горяч; коли что –

не вмешивайся, держи язык за зубами, а то и вовсе прикинься немым». Да я-то наказ его

поздно вспомнил. Они тут, в Петербурге, приказчика нашего заарестовали, ну, меня и послал

староста наш торговый в столицу, чтобы, значит, поразведать, нельзя ли приказчика

освободить и какие там ещё напасти к нам жалуют. И денег я зашил в шапку, чтобы взятку

сунуть, подкупить кого надо. Денег со мною было немало – ведь начальство начальству

рознь: бывает такая мелкота, что и рубликом удовольствуется, а иной изверг в триста рублей

станет. Я, видишь, в столице впервой... Ну, что бы им Никодима вместо меня послать: он и

сам приказчик и уж на что человек; да ему из Сумы отлучиться нельзя; там он лодью нашу

снаряжает, на Новую Землю собирается. Ну, послали меня. Приехал я, стал на квартиру,

сунулся туда-сюда, всё как-то без толку: тот уехал на Нижнюю Волгу струги хлебом грузить,

другой схвачен вместе с приказчиком, третий – в бегах невесть где. Я туда-сюда, за шапку

держусь, ветром, думаю, не сдунет – тяжелая, а мошенничек, может, какой и сопрет: их ноне,

мошенничков этих, повсюду довольно. Ну, да авось, думаю, обойдется: неужели ж кто на

такой малахай позарится? А сам всё же за малахай хватаюсь, то правой рукой, то левой: цела

ли, думаю, на мне шапка, хоть и чую, что голову она мне начинкой своей сворачивает. И пока

я там вчерашний день суюсь то туда, то сюда в такую непогоду, вижу вдруг – переполох,

народ бежит, а куда – и сам не знает. Я кричу:

«Голубчики, куда это вас несет так скоро?»

А они мне:

«Ну, – говорят, – тебя к псам, разговаривать тут с тобой! Ноги-то у тебя не отсохли,

можешь и сам бежать, там узнаешь».

Ну, я и побежал и, как прибежал, вижу – войско стоит под ружьем, знамена парчовые

развернули – царицу, видишь, ждут, как она в золотой карете поедет.

Дай, думаю, и я за те же, думаю, денежки посмотрю, что за такая у нее золотая карета и

какая корона царицыны волосы украшает. По крайней мере, думаю, будет что порассказать на

Выгу. Втерся я в кучу и слышу: народ болтает и то и се, а я знай помалкиваю, только за

малахай свой хватаюсь.

Случился тут босой мужичок в нашей кучке, совсем хмельной: хватил, должно быть,

винца натощак, ну и сделался шумен. Да и другие воскресенья ради были навеселе.

Распустили языки, мелют кто во что горазд, а я стою да на ус себе мотаю.

«При государе Петре Алексеевиче, – говорит мужичок, – на нашу братию, на рабочих

людей, накладывалась по тюрьмам на двух человек одна цепь, а чтоб такие тяжелые цепи,

какие ноне накладывают, носить одному человеку, этого раньше не бывало. Экая милостивая!

(Это он про царицу.) Я бы, – говорит, – её за этакую милость камнем убил. Хорошо им, –

говорит, – что войны нет; а как бы была война, то я бы навострил саблю на этих генералов...»

Тогда тут один в голубом кафтане говорит: