Чтение онлайн

«Вот, – говорит, – любимчик царицын, Разумовский Алексей Григорьич... Приехал он в

Питер совсем в убогом платье, а теперь в золоте ходит. А всего только и делает, что собак за

зайцами гоняет. Недавно кто-то при Разумовском докладывал государыне, что придворную

псовую охоту надо бы поубавить, потому что её очень много и денег она из государственной

казны съедает гибель. И государыня на то совсем было согласилась. «Тогда, – сказала она, –

надо той охоты убавить». Но Разумовский уже тут как тут: «Ежели изволите приказать той

охоты убавить, то я прошу ваше величество, чтобы меня от императорского двора уволить».

И государыня тогда сказала: «Зачем, – говорит, – убавлять, можно и ещё прибавить...»

Рассказывает он это, а другой в нашей кучке ему поддакивает.

«Потому-то, – говорит, – наша Россия и разорилась. Откуда они пришли, что владеют

нашим государством? Царица всё ездит да гуляет. Она б, – говорит, – ездила в коллегии1 да

дела делала, а то ездит всё на охоту или в маскарады. Вон на Оперный дом семьдесят тысяч

рублей издержано. Небось когда желала принять престол российский, так всех обольстила,

как лисица, а ныне ни на кого смотреть не хочет. Народ оттого её и не любит, а сама она

народа боится и всегда в трусости находится. Да и наследничек её, Петр Федорович, того же

десятка. Недавно ехал он мимо солдатских казарм верхом на лошади, и во время обучения

солдат была из ружья стрельба; и он той стрельбы испугался и запретил стрелять, когда он

мимо проезжает».

Я в малахай свой вцепился обеими руками, слушаю все это. «Ну, – думаю, – и дела у нас

в России!»

А мужичок тот босоногий так расшумелся:

«Я б, – говорит, – взял пушек пять и пальнул бы в неё. Хоть бы её и не было».

И как сказал он это, вдруг слышу: «Лови! Держи!» Рассказчики мои – кто куды; мужичок

босоногий так даже на четвереньках скоренько уполз и в ямке какой-то пропал. Я тоже вслед

за другими, шубу с кафтаном задрал, бегу, а навстречу мне верховой флажком машет. Я

заметался, а малахай с меня наземь. Я – за малахаем, а тут один хвать меня за ворот.

«Вон он, – говорит. – Тебя-то мне и надо! Ты, – говорит, – государственный преступник,

и на таких, как ты, мне выдана бумага».

Я малахай напялил, за малахай одною рукою держусь, а другою показываю, что, дескать,

немой я и языка не имею, мычу себе так понемногу. А он тем временем затащил меня в

какой-то двор, и выскочили тут ещё двое и с ними баба. И баба та кричит:

«Бейте его! – кричит. – Чего на него смотреть, я его давно знаю!»

Ну, тут один треснул меня по загривку, мне даже больно стало, так что малахай с меня

опять свалился, а я забыл, что я вовсе нем, и говорю:

«Голубчики, что же вы так больно деретесь?»

А он мне:

«Это, – говорит, – тебе пока задаток. Ты, – говорит, – против царицы злоумышляешь.

Снимай, – говорит, – сейчас сапоги. У вас, – говорит, – в сапогах всегда воровские письма».

Я снял сапоги, а он их и брось той бабе.

«Снеси, – говорит, – Маланья, в клеть, посмотри, нет ли у него в сапогах каких-нибудь

воровских писем».

«Для чего, – говорю, – голубчики, в клеть? Я думаю, и на дворе посмотреть можно, не

ночь ведь...»

А он на слова мои хоть бы что.

1 Коллегии – центральные государственные учреждения, впоследствии министерства.

«Теперь, – говорит, – шубу снимай: у вас и под шубой бывают воровские письма».

Я и шубу свою овчинную снял; он и её бросил Маланье.

«Посмотри, – говорит, – заодно и шубу».

Я тут про малахай свой вспомнил, тянусь за малахаем; пропадай, думаю, сапоги и шуба,

цел был бы малахай... А он, мучитель мой, заметь это: поднял с земли малахай, да так и

обомлел с малахаем в тиранских руках своих. Взвесил это он в руке малахай.

«Эге, – говорит, – вон оно что!»

Хвать с пояса ножик, малахай в один миг изрезал. Оттуда – и рублевики и червончики...

«Это, – кричит, – поддельные деньги, и этого, – говорит, – так нельзя оставить!»

А в то время пришла Маланья из клети и говорит, что в шубе у меня и в сапогах будто бы

полно воровских писем.

«Ну, – говорит он, – я не могу тебе сапог и шубы выдать, потому что это против тебя

улики; однако малахай возьми».

Бросил он мне выпростанный малахай и поганые эти лапти с онучами, что на мне

видишь.

«Ну, теперь, – говорит, – обувайся, и пойдем».

«Куда, – спрашиваю, – голубчик, идти-то?»

«Там, – говорит, – узнаешь. Ты сам, – спрашивает, – откуда?»

«Повенецких, – говорю, – земель».

«Не раскольник? – говорит. – Ну, да, – говорит, – меня не обманешь: я сразу вижу, что

раскольник».

Повел он меня, а тут уже смеркается, и непогода такая! Ветер кафтанишко мой под ноги

мне подбивает. Привел он меня к заставе, со стражей заставной шу-шу – пошептался – и за

заставу меня вывел. «Куда, – думаю, – ведешь ты меня, мучитель, и за что на меня напасть

такая?»

«Отпусти, – говорю, – меня, голубчик, с миром: что те во мне!..»

Он посмотрел на меня таково.

«Ну, – говорит, – ладно. Я, – говорит, – тебя прощаю. Только ты этими делами больше не

занимайся и иди, не оглядывайся. А если вздумаешь в город воротиться, то тебя у любой

рогатки схватят. И я не посмотрю, что ты Повенецких земель, а повелю тебя казнить

смертью».

Дела!.. – мотнул в заключение головою Семен Пафнутьич и снова схватился за свой

малахай.

XXII. ПОГОНЯ

Глухой шум, доносившийся со стороны города, заставил путников насторожиться.

Тимофеич крикнул Степана и Ванюху, ушедших вперед, и когда те подбежали, уже ясно

было, что это не одна и не две лошади отчетливо барабанят по обсохшей дороге. Беглецы,

спасавшие свою жизнь, растерянно поглядывали друг на друга, не ведая, куда сунуться, за