Чтение онлайн

приставлен солдат, желавший вернуться к городу Чигирину, в родную свою деревню. И когда

ковшиком зачерпнуть из куфы уже было невозможно, пьяный солдат разувался и лез в куфу и

там по-собачьи лакал остававшуюся на дне водку. Солдату становилось после этого весело в

куфе, он валился там набок и затягивал хрипло:

Ой, не плачьте, не журитесь,

В тугу не вдавайтесь.

И в ответ на солдатово пение поднимался тут гогот, и лай, и шипенье, и кашель, и смех

по клеткам, в загородках, амбарах, теплицах – по всему зверовому двору.

XI. ХИБАРКА В ИНЖЕНЕРНОМ БАТАЛЬОНЕ

И тогда испуганно жалась к плетням женщина, возвращавшаяся в надвинутой на лицо

епанёчке1 по пустынным улицам спящей столицы. Это была жена фаготиста, который дул в

это время на какой-то чухонской свадьбе в трубу. Жена фаготиста перепугалась до смерти,

заслышав многоголосый хор разбуженного пьяным Марадуем зверья. Но звери, прокричав в

белую петербургскую ночь, сразу умолкли, после того как солдат оборвал свою песню.

У Марадуя была теперь другая забота: ему надо было выбраться из куфы, куда он так

неосторожно забрался, и добрести к своему домику за оленьим загоном. Но перелезть через

высокий борт куфы не мог уже пьяный солдат. Он пополз на четвереньках вдоль бортов

куфы, но она была кругла, как кольцо, и похоже было, что сухопутный солдат вписался в

морскую службу и поплыл теперь кругом света, чтобы с другого бока вернуться на прежнее

место. Солдат даром что был крив и давно просил отставки, а шел, видно, на всех парусах и

при добром ветре. Он вмиг сделал с десяток полных концов и, не находя щели, через которую

мог бы выбраться на вольный воздух, стал приставать и сбавил жару. Выбившись наконец

вовсе из сил, он заснул в слоновой куфе крепким сном, густым и темным, как летние ночи на

его солдатской родине, под городом Чигирином.

В тесных своих застенках, стоя, сидя, лежа, опять западало в дремоту полоненное зверье,

взбуженное пьяным солдатовым пением. Спал страус в заклети, и снова прилипла к насесту

индийская птица гукук. Обезьяны, слоны и хивинцы-слоновщики – все спали в закутах;

спали беруны в медвежьем остроге. Казалось, не спал никогда один только заяц. Он дрожал,

как лист на осеннем ветру, и кричал иногда. Плачем подкидыша шел его голос к литейным

дворам, за речку Фонтанку, в белую ночь. И так жалостлив был этот крик, что Настасья, не

ложившаяся в эту ночь, вздрагивала в своей хибарке за третьим литейным двором.

Настасья, бывшая Степанова жена, а ныне жена Михайла Неелова, архитекторского

сержанта, гладила всю ночь бельё медным начищенным утюгом и складывала его в

дорожный сундук вместе с прочим немудрым сержантовым барахлишком. Сержант ещё спал

на козлах за дощатой перегородкой, а Настасья укладывала в сундук его бритвы, и запасный

парик, и банку с мукой, которою пудрил парик свой сержант, отправляясь на службу.

Настасья торопилась с укладкой, потому что на рассвете они выступали вместе со всем

инженерным батальоном, чтобы идти походом в украинскую степь, где сооружалась новая

крепость.

Днем Настасья из-за щепки и тряпки разбранилась с женой батальонного кузнеца,

ядовитой язвой, которая, притихнув после перепалки, стала рассказывать, что на зверовом

дворе обретаются какие-то беруны, колдуны-оборотни, потому что могут они обернуться чем

угодно. И неожиданно кончила тем, что и она-де, Настасья, ведьма того же берунова

племени.

Настасья, не думая ни о чём, прислушивалась к заячьему крику, в котором звенела обида.

Но заяц на рассвете умолк, и тогда же за дощатою стенкою проснулся сержант. Батальонные

конюхи под трели горниста выводили лошадей из конюшен. Настасья укладывала последнее

белье.

XII. ЖЕНА ФАГОТИСТА ПРИХОДИТ НА ЗВЕРОВОЙ ДВОР

1 Епанёчка – короткая безрукавная накидка.

На рассвете притащился домой фаготист Фридрих, продувший где-то на болоте за

Гостиным двором в свой фагот с зари до зари. Фридрих прошел в незапертую калитку мимо

спавшего в будке солдата, по темным лестницам и переходам добрался до своего чердака и

здесь просунутою в дверь щепкою откинул дверной крючок.

Жена фаготиста, испуганная ночным переполохом на зверовом дворе, спала теперь под

стеганым одеялом на своей деревянной некрашеной кровати. Тощий фаготист быстро скинул

с себя свой музыкантский кафтан и всю остальную свою одежонку, обвязал плешивую голову

зеленым платком и, юркнув в свою перину, на навороченную здесь рвань, свернулся в

клубок. И тут фаготист перестал быть фаготистом и наигрывал уже на флейте, выводя носом

такие рулады, какие на фаготе ему никак не давались.

Проснувшийся в клетке дрозд начал ему вторить, так что на два голоса пошла у них

работа. Жена фаготиста оставалась сама по себе. Она храпела густо, контрабасом, и только

мешала дуэту фаготиста с дроздом.

Уже и солнце стояло высоко в небе и било каскадом в покойчик фаготиста сквозь

слуховое окно. Уже и придворные актеры вышли за ворота и всею ватагою пошли по

направлению к Оперному дому вместе со своим капельмейстером Арайей и Варфоломеем

Тарсием, историческим живописцем. Девка Агапегошка прогуливала по двору кота на

веревке. Карлица Аннушка и Наташа грелись на солнышке, глядя, как бегает по выступам и

карнизам ученик кровельного дела Николай Капушкин. И только тогда, когда в двенадцать

часов грянул выстрел с Петропавловской крепости, контрабас умолк, и жена фаготиста

открыла глаза.

Она вспомнила о деле, о котором только вчера говорила с нею царицына чесальщица

Материна, не угодившая как-то императрице и попавшая в немилость. Материне надо было

вернуть себе прежнее расположение царицы, и глупая баба решила прибегнуть к волшебству.

Помочь ей в этом согласилась жена фаготиста.