Чтение онлайн

лиц, составляя для них за особую плату разного рода деловые бумаги.

Васильич!

Но Онисифор спал непробудно, вечным сном; он не алкал и не жаждал, и опохмеляться

ему было теперь ни к чему. Не добудившись его, мужики погалдели, потараторили, да и

поволокли подьячего на двор, к житному амбару напротив княжеского дома.

Зимнее утро медленно натекало на Чертолье1, расплывалось по заулкам, расходилось по

хворостининским дворам меж работных изб и всяких хозяйственных построек. А на снегу

возле житницы лежал человек, учитель малолетнего князя Ивана, бывший площадной

подьячий Онисифор Злот, за описку в царском титуле отставленный от дела и под окошком

писчей избушки битый плетью. Он и вправду был пропойца лютый: даже холщовый свой

бумажник и медную чернильницу пропил он давно и промышлял тем, что ходил по боярским

дворам, обучая малых ребяток по азбуке рукописной:

Аз-буки-букенцы,

Веди-веденцы...

С указкой костяной и перышком лебяжьим научил подьячий и способного княжича

Ивана читать и писать и даже складывать стихи.

Но что было теперь делать с мертвым Онисифором? Никто этого не знал, как никому не

ведомо было, есть ли у Онисифора какие-нибудь родственники в Москве и где жил этот

человек, который почти ежедневно приходил на Чертолье к княжичу в комнату, исправно

получал из княжеской поварни полагавшийся ему корм и в сумерки снова брел по

опустевшей улице неизвестно куда. Но раздумывать тут было нечего: подьячий был мертв, и

его взвалили на дровни, покрыли рогожею и повезли прочь со двора. Выбежавший на

крыльцо перепуганный княжич увидел, как стегнул вожжою по взъерошенной лошадке

Кузёмка-конюх, как дернула она с места и высунулись из-под рогожи ноги Онисифора,

обутые в рваные, выгоревшие на солнце и стоптанные по всем московским кабакам сапоги.

Аз-буки-букенцы,

Веди-веденцы, –

прошептал княжич Иван, вспомнив, как Онисифор года три тому назад впервые развернул

перед ним свою азбуку, разрисованную усатыми колосками, звериными мордами,

человеческими фигурами.

– Аз, буки, веди... – стал твердить, как тогда, княжич, и горячие слезы покатились у него

по горевшим от холода щекам.

Уже и ворота закрыли и подворотню вставили, а княжич все не уходил в покои, все

глядел в ту сторону, куда повезли Онисифора Злота. О чем плакал молодой княжич? Ему и

самому до конца неведома была причина его слез в этот запомнившийся ему морозный день.

Но грудь его разрывалась от жалости, непонятной и нестерпимой, ранившей его сердце,

точно калёной стрелой.

II. В МЛАДЕНЧЕСКИЕ ДНИ

Отец княжича Ивана, старый князь Андрей Иванович Хворостинин-Старко, провел всю

свою жизнь в государевой службе, на воеводствах да в походах, и княжич Иван вырос под

присмотром мамки и самой княгини Алены Васильевны. Но мамка Булгачиха,

перекрещенная туркиня, вывезенная когда-то в Русь из завоеванной нами Астрахани,

нянчила еще Алену Васильевну. Булгачихе было, наверно, сто лет; голова ее в черном

шелковом тюрбане уже еле держалась на сморщенной шее, которая к тому же должна была

выносить на себе и великое множество всяких ожерелий – янтарных шариков, бисерных

колечек, серебряных цепочек. Старая туркиня если и не засыпала на ходу, то впадала в

дремоту уже во всяком случае, как только ей удавалось где-нибудь присесть. Так ее и запом-

нил князь Иван: на скамейке у ворот или в огороде на пеньке, всегда с головою, не

удержавшейся на слабой шее, с подбородком, зарывшимся в шарики и цепочки, с хохлатым

тюрбаном, покачивающимся от ветра.

Матушка-княгиня Алена Васильевна с годами все больше тучнела, и все сильнее болели

1 Старинное название района Кропоткинской улицы в Москве, где один из переулков носит название

Чертольского.

у нее ноги. Она уже почти круглый год не выходила из дому, а только поглядывала с крыльца

на двор да покрикивала на притомившихся мужиков и невыспавшихся девок. Большую часть

дня она проводила в увешанной иконами крестовой палате, куда пробиралась, громко стуча

костылем и волоча распухшие ноги в валеных сапогах. Крестовая была без окон; там горели

свечи в подсвечниках и теплились в серебряных лампадах льняные фитильки; старческие

лики глядели с темных образов сурово. Княгиня Алена Васильевна охала и глубоко вздыхала.

В этой душной комнате жутко становилось княжичу Ивану. Он норовил выбраться оттуда,

едва только туда попадал.

К дому подходил огород, тянувшийся на версты вдаль и вширь, потому что за самым

огородом были еще какие-то пустыри с бирюзовыми озерками и вороньим граем в

дуплистых березах. На всем этом широком пространстве трещали кузнечики в некошеной

траве и сладким благоуханием кружил голову дикий шиповник. Здесь по ровному месту, на

зеленых муравах и зимами по белым снегам, легко прозвенели младенческие дни княжича

Ивана. Ему и Онисифор Злот не был в особенную тягость. Ученье давалось княжичу

нетрудно, да и подьячий в запойстве своем, случалось, не приходил по неделям, пренебрегши

не то что своим учеником, но даже и кормом своим, которым только и жив бывал. И, когда

умер подьячий и, мертвого, увез его Кузёмка неведомо куда, попробовал княжич излить свое

горе в рифмованных стихах. Стихами же приветствовал княжич Иван и батюшку-князя, когда

тот воротился наконец с последнего своего воеводства к Москве на покой. Стоя на коленях

перед стариком, прочитал ему княжич свои стихи, в которых превознес военные подвиги

престарелого воеводы. Князь Андрей Иванович, сидя в шубе на лавке, задвигался, засопел

носом, потрепал по голове стриженного в скобку стихотворца и стал сморкаться в добытый

из-за пазухи платок.

– Очень учен ты, сынок, – молвил он, поморгав набухшими глазами. – Дивно мне