Чтение онлайн

пан Феликс Заблоцкий, есть сам себе пан и хозяин. Но все же большинство пугливо обходило

Заблоцкого, творя крестное знамение и шепча очистительную молитву.

Однажды, уже в конце лета, сидел пан Феликс в корчме на обычном месте за первой

квартой. Покончив с нею, он стукнул по столу и потребовал вторую и между первой и второй

обратился было к присутствующим с первым словом своим о том, что все веры равны и все

люди равны и одинаковы. Но тут увидел пан Феликс в открытое окошко двух слепцов,

которые сидели понуро на земле у церковных ворот, в белых латаных свитках, в лыковых

лаптях, измочаленных и разбитых. Один слепец, краснолицый, с вытекшими глазами,

поднимал время от времени лицо свое к небу, точно мог он там разглядеть что-нибудь –

облака, плывущие над лесом, либо стаю голубей, плескавшуюся высоко в бездонной лазури.

Тогда пан Феликс прервал свое слово и велел корчмарю вынести по кварте пива слепцам. И

сам вышел за корчмарем вслед и глядел, как осторожно приникли слепцы к своим квартам,

как медленно и долго всасывают они в себя давно не пробованный напиток. И, когда у

слепцов в квартах не осталось больше ни капли, пан Феликс велел им спеть ту самую песню,

которую месяца за два до того пели они здесь же, против корчмы, на лужайке у ворот

церковных.

Слепцы узнали по голосу сердитого пана, грозившего им виселицей. Они задергались

беспокойно из стороны в сторону, стали искать торбы вокруг себя... Но пан топнул ногой:

– Спевайте ж, козьи дети!

Краснолицый поднял лицо свое вверх и запел тусклым голосом ту же песню:

Теперь уже нам, пане брате, Содома, Содома,

Бо нема у нас снопа жита ни в поле, ни дома...

А пан Феликс стоял и слушал с пониклой головой. И, когда кончили слепцы, пан Феликс

побрел обратно в корчму и здесь сразу увидел за одним из столов человека в черном плаще,

но безбородого и не в берете ученого, а в шляпе, загнутой с боков. Незнакомец держал голову

неподвижно, глядя в раскрытую книгу, шепча что-то бескровными губами из книги своей. На

столе перед ним на тарелке были разложены ломтик хлеба, щепотка соли и очищенное яйцо.

Для пана Феликса не было сомнений: это был иезуит, сын дьявола, враг человеческого

рода, ядовитый дракон. И пан Феликс изменил на этот раз уже установившемуся

обыкновению своему. После второй кварты он только вкратце сказал о троице и

предвечности Христа и сразу повел новую речь – об иезуитах, о сонмище обманщиков,

именующих себя Обществом Иисуса, Фалангой Иисусовой и тому подобными

смехотворными и кощунственными названиями, за которыми кроются разбой и разврат. И ни

от чего другого, как от иезуитов, должна погибнуть пресветлая Речь Посполитая – еще

совсем недавно свободная республика, ныне, увы, все больше ввергаемая в пучину и мрак.

Иезуиты – это подлинно змеи, искусители и душегубы... Поистине волки в овечьей шкуре...

Они за пастырей слывут,

А как разбойники живут, –

процитировал даже пан Феликс известное тогда стихотворение, после чего умолк и

обратился к третьей кварте.

Но иезуит, сидевший все время неподвижно, не стерпел тут; он захлопнул свою книгу и

швырнул ее на стол. Зеленые глаза свои навыкате он сразу вскинул на шляхтича, потом

уставился в его подбородок и начал быстро-быстро шевелить губами и так же быстро

перебирать костяные четки. И когда он, шепча так, перебрал костяшки своих четок все один

раз и другой, то поднялся с места. Глядя пану Феликсу не в глаза, а в закрученные его усы, не

выше, иезуит произнес свое слово. Он говорил на чистейшей латыни, содрогаясь от

негодования и давясь собственными словами, и слова его можно было понять так:

– Социнианин! Безбожник! Еретик! Пьяница! Смутотворец! Разбойник и даже хуже!

Отвергнув от себя божественную благодать, спасение души и вечную жизнь после смерти,

отрицая троицу святую и предвечность Иисуса, будешь ты вечно за гробом кипеть

попеременно в трех котлах – по числу трех лиц божества. И будет тебе в одном из котлов

сера горящая, в другом – смола кипящая, в третьем – кал смердящий. Так тебе, социнианин,

безбожник, еретик...

Но иезуиту не удалось перечислить вторично все эпитеты, которые он прилагал к

хлебнувшему уже из четвертой кварты пану. На глазах не только простого народа, толкав-

шегося у двери, но и шляхетных особ, сидевших в корчме, подошел пан Феликс к иезуиту,

сунул ему руку под плащ и схватил за штаники сзади. Тщедушный иезуит барахтался,

извивался, как змей, дрыгал ногами, вопил, царапался и плевался, а пан Феликс нес его к

двери и, протащив через сени, швырнул через порог на лужайку, прямо на слепцов. Те

взревели с перепугу и поползли прочь, а пан Феликс подобрал с полу потерянную иезуитом

шляпу, вылил в нее опивки из своей кварты, тьфу-тьфу-тьфу – еще и поплевал туда на

придачу и бросил иеузиту вдогонку. Но иезуита уже не было на лужайке. Он только плащ

свой там бросил, а сам бежал теперь лугом, то и дело увязая в болоте. Он несся в город к

пану епископу либо в суд трибунальный – искать справедливости, требовать правосудия,

взывать о защите. Он добежал уже до леса и только здесь опомнился, остановился и

повернул затем обратно за плащом своим, шляпой и книгой.

Черный плащ иезуита валялся на лужайке, рядом с оставленной слепцами рылей.

Загнутую с боков иезуитскую шляпу, промокшую насквозь от налитого в нее пива,

обнюхивал пес подзаборный. А книгой завладел пан Заблоцкий. В корчме у окошка он читал

ее вслух сгрудившейся вокруг него шляхте, и матерые пьяницы, влившие в себя и в этот день