Чтение онлайн

Взгляд Сириуса скользнул по комнате. На стене, почерневшей от времени, висели массивные цепи с наручниками. Пыточная. Старый отголосок былых, жестоких времён. Практически в каждом уважающем себя семействе оборотней была такая комната.

Когда-то, столетия назад, сюда запирали тех, кто не мог совладать со своей звериной сущностью, чьи трансформации были бесконтрольны и яростны. Теперь для этого существовали специальные клиники. «Психушки для двуликих», как их с мрачной иронией называли.

Интересно, что такие несчастные часто не могли обратиться в зверя полностью. Ярость захлёстывала их, оставляя в мучительном гибридном состоянии или запирая в человеческом теле, не давая выхода дикому началу.

Сириус подошёл к стене, снял с крюка длинную, тяжёлую плеть с оплетённой кожей рукоятью и металлическим наконечником на конце каждого «хвоста». Он потяжелел её в руке, ощущая её сбалансированный, смертоносный вес. Из угла послышались новые, надрывные рыдания. Сара уже понимала, что её ждёт.

Бестужев развернулся и подошёл к Леону. Тот стоял бледный, как полотно, его взгляд был пустым и устремлённым в никуда. Вся его мощная фигура была скована внутренней борьбой.

Сириус протянул ему плеть.

— Три удара.

Леон шумно выдохнул, и всё его тело на мгновение обмякло, будто из него вытащили стержень. Три удара. Для оборотня, способного выжить после когтей и клыков сородича, это было даже не наказание. Это было предупреждение. Символическое, но унизительное. Сириус проявил милосердие. Извращённое милосердие, заставив брата самому поднять руку на сестру.

Не говоря ни слова, Сириус повернулся к Саре. Он присел перед ней на корточки, и его тень накрыла её с головой.

— Это первый и последний раз, когда я даю тебе поблажку, — его голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённая игла. — Если ты посмеешь ослушаться меня впредь…

Ему не нужно было заканчивать фразу. Девушка закивала головой с истеричной скоростью, словно марионетка на нитках.

— Никогда! Никогда больше! Я… я больше никогда, поверьте! Никогда не причиню ей вреда и никогда вас не ослушаюсь!

Сириус не стал слушать этот лепет. Он встал, хлопнул застывшего Леона по плечу — жест, одновременно и поддерживающий, и напоминающий о его месте, — и вышел из комнаты, не оглядываясь.

Будь на месте Сары кто-то другой, он бы разорвал её на части голыми руками. Но она была сестрой его друга. И Леон, со всей своей слабостью к семье, был ему всё ещё нужен.

Однако Сару ждало нечто, возможно, похуже быстрой расправы. Сириус, став однажды на место отца, подыщет ей мужа. Не из знатного рода, нет. А того, кто будет держать её в таких ежовых рукавицах, что у неё не останется ни секунды, ни мысли для глупых планов и детской влюблённости. Такой кандидат у него уже был на примете.

Отъезжая от особняка Картов, Сириус смотрел в затемнённое стекло своего автомобиля, но видел не мелькающие огни города, а другое. Образ Агаты, лежащей под ним, её спину, выгнутую в наслаждении. И на её лопатке, был шрам. Не след от раны, не царапина. Сложный узор, будто выжженный на коже горячим металлом.

Меченая.

Когда она была в платье, пышные пряди её волос скрывали его. Но в постели он увидел. Узор был старым, сглаженным, но явно рукотворным. Такие метки имели значение в мире, где правили законы оборотней.

Это было что-то глубокое, древнее.

Он уже отдал приказ одному из своих самых верных и незаметных людей, тому, кто копался в самых тёмных уголках их мира. Найти. Узнать.

Обычно информация приходила быстро. Но не в этот раз.

Тишина в квартире была настолько оглушительной, что звенела в ушах. Я вышла из комнаты в его просторную, стерильную гостиную, закутавшись в халат, и замерла, прислушиваясь. Ничего.

Он ушел. И пёс с ним. Я осталась одна в этой каменной коробке, запертая, но на этот раз физически не связанная. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, рисуя в воображении картины побега. Спуститься на лифте, выбежать на улицу, вдохнуть воздух свободы, сесть на автобус и уехать. Домой. К маме.

Но мысль тут же наткнулась на ледяную стену реальности. Он придет туда. Я знала это с такой же неоспоримой уверенностью, с какой знала, что ночь сменится днем. Он найдет меня. И тогда мама… Мама все узнает. Увидит его, этот ледяной взгляд, почувствует исходящую от него угрозу. Она будет винить себя. Винить за то, что отпустила меня в общагу, что не удержала, не защитила. А её здоровье, её давление… Мысль о том, что я могу стать причиной её болезни, перечеркивала все порывы к бегству. Я не могла. Просто не имела права.

Чтобы заглушить гложущую тоску и бессилие, я решила занять себя чем-то физическим. Направилась на кухню, нахмурившись от раздражения. Но, открыв холодильник, застыла в изумлении. В отличие от прошлого раза, он был забит под завязку. Ряды аккуратных лотков с мраморной говядиной соседствовали со свежими овощами. На полках выстроились сыры, йогурты, пакеты с молоком. Целая гастрономическая вселенная.

И тут во мне что-то щелкнуло. Раз уж я здесь в заточении, то, черт возьми, я имею право на достойное питание. Чувство протеста, мелкое и почти детское, заставило меня с энергией приняться за дело. Я достала картошку, лук, мясо, нашла сковороду. Процесс готовки. Нарезка, шипение масла, аромат, поднимающийся с раскаленного металла, оказался на удивление медитативным. Он поглотил меня целиком, позволив на время забыть о том, где я и кто держит меня здесь. Я так увлеклась, помешивая содержимое сковороды, что не услышала бесшумного приближения.

Повернувшись к холодильнику за пучком зелени, я застыла, будто наткнувшись на невидимую стену. В дверном проеме, непринужденно прислонившись плечом к косяку, стоял Бестужев. Он молча наблюдал за мной, и в его ледяных глазах я увидела не ярость, а некое странное, изучающее любопытство, от которого по спине побежали мурашки. Я тяжело сглотнула и инстинктивно дернула полы халата, закутавшись плотнее, пытаясь скрыть под тканью дрожь, пробивавшую тело.

Он не сказал ни слова. Медленно, с хищной грацией, он направился ко мне. Я отступила на шаг, готовая броситься наутёк, но на середине пути он резко развернулся к плите и повернул ручку конфорки.

— Горелым пахнет, — произнес он своим низким, безразличным голосом.

Затем он так же спокойно направился к выходу. И тут во мне что-то сорвалось. Обида, злость, унижение — все выплеснулось наружу одним-единственным вопросом, вырвавшимся хрипло:

— Где мои вещи?

Он остановился, медленно повернулся ко мне. Его лицо было невозмутимым.

— В мусорке.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Вся кровь прилила к лицу, застучала в висках. Он не имел права! Выбрасывать то, что принадлежало мне! Как бы жалко не выглядели вещи в его глазах.