Чтение онлайн

Меня начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Что? Что не может быть? Что они там увидели?

— Что это? — прозвучал уже голос Сириуса, низкий и опасный.

Врач ответил тихо, почти шепотом, и от его слов у меня перехватило дыхание:

— Скорее всего… это щепка и пепел.

— Щепка и пепел? — Сириус повторил так, словно это были слова на неизвестном языке. — Но зачем? Если…

— Если это, например, рябиновая щепка и ее же пепел, то сочетание действует как мощный ограничитель и скрывает от глаз оборотней поврежденное место, — врач замялся, подбирая слова. — Но сочетание может быть абсолютно любым. Это может быть пепел разных деревьев и щепки тоже. Она здесь не одна, вы посмотрите на края… раны? Нет, это не рана. Это выраженный рубец, и в него явно втирали, древесный пепел. — Он обратился ко мне, и его голос смягчился: — Девочка, что с тобой случилось? Кто это сделал?

Горло сжалось. Я смотрела на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы.

— Я не знаю, — прошептала я, и это была чистейшая правда. — Не помню.

— Можете опускать кофту, — сказал врач, и я послушно, на автомате, опустила толстовку и повернулась к ним лицом.

Бестужев стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, а глаза бездонными колодцами, в которых нельзя было прочесть ни одной эмоции. Врач сел, снял очки и надавил пальцами на переносицу, словно пытаясь вдавить обратно обрушившуюся на него информацию.

— Я такого лично не встречал, — начал он тихо, — но в архивах, в старых записях, есть упоминания. Чтобы что-то скрыть, или как-то ограничить способности… человека, оборотня… в общем, сущности, использовали варварский метод. Очень болезненный и часто летальный. Прожигали особенным сплавом кожу на теле и засыпали туда щепу и пепел того же дерева или деревьев. Все зависело от того, какую особь, какого вида и что именно хотели у нее ограничить. Многие не выживали после этого. — Он посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. — Судя по тому, насколько старый шрам, вам сделали это в глубоком детстве. Варварство. Так обращаться с ребенком неприемлемо…

От его слов стало физически плохо.

— Самое страшное, — продолжал врач, — что все, что находится внутри этого шрама, не только ограничивает, но и медленно отравляет организм. Оно очень плохо влияет на своего носителя.

— Какие последствия? — голос Сириуса был ровным, но я уловила в нем steel. — К чему это может привести?

— С такими ограничениями и постоянной интоксикацией долго не живут, — прямо сказал врач. — Я рекомендую вам сделать операцию. Вычистить всю эту… дрянь. Но это будет не так просто. Придется удалить часть кожи и сделать кожную пластику, чтобы восполнить такой большой пласт. Процедура болезненная, заживать будет долго. Но если вы дорожите жизнью этой человеческой девушки, я настоятельно советую ее сделать. — Он сделал паузу, глядя прямо на Сириуса. — Опять же, имейте в виду: как только ограничения спадут, никто не знает, что произойдет потом. То, что сдерживает эта печать, войдет в силу. И последствия лягут целиком и полностью на вас.

— Что это может быть? — отстраненно, глядя в стену, произнес Бестужев. Он сел обратно на стул и жестом подозвал меня к себе. Я, словно во сне, подошла и села на край кушетки рядом с ним. Внутри все еще кричал голос разума, твердивший, что это сон, кошмар, который не может быть реальностью. Но тут же пробивался крошечный, слабый, но настойчивый голосок любопытства. А что, если я все вспомню? Кем была до десяти лет? Кто мои родители? Откуда я?

Врач развел руками.

— Я не знаю. По всем объективным параметрам, девушка — человек. Но что можно было скрыть в человеческой девушке, что потребовало таких мер?.. Вопрос весьма щекотливый. И я вам не могу на него ответить, потому что просто не знаю.

Обратная дорога прошла в гнетущем молчании. Мы не проронили ни слова. Каждый был погружен в свои мысли, отгорожен от другого невидимой, но прочной стеной. Даже когда мы приехали, я, не глядя на него, просто прошла в свою комнату, села на кровать и уставилась в стену. В голове было пусто и глухо.

Есть шанс все вспомнить, — пронеслось у меня в голове. Но почему? Почему в обычной больнице, все эти годы, мне никогда не сказали правду? Не предложили вытащить эти… занозы, эти щепки? Они ведь так и зажили, словно просто грязь под кожей, словно кто-то втер грифель от карандаша и он остался навсегда.

Я разделась, натянула простую футболку и шорты для сна, легла и прикрыла глаза, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос в голове. И тут дверь бесшумно открылась.

Я замерла, не шелохнувшись. Шаги были бесшумными, но я почувствовала его приближение по сжавшемуся пространству, по изменившемуся давлению воздуха. Он лег на кровать рядом со мной. Пружины мягко прогнулись под его весом. Я натянула одеяло выше, до подбородка, чувствуя, как страх холодными мурашками бежит по коже.

Он навис надо мной, заслонив собой свет от окна. Его лицо было в тени, но я чувствовала его взгляд, пронзающий темноту. Он смотрел прямо в мои глаза, и его шепот был таким тихим, что я почувствовала его скорее кожей, чем услышала ушами.

— Я хочу свой поцелуй. Сейчас.

Он навис над моим телом, отрезав путь к отступлению, и его дыхание, горячее и влажное, опалило мои губы, заставив их похолодеть в предвкушении. Глаза, казалось, гипнотизировали меня, затягивая в свою ледяную, бездонную глубину. Они были как Антарктика — прекрасная, смертоносная и непостижимая, сулящая гибель и обещающая неизведанное блаженство. А потом его губы обрушились на мои, и время остановилось.

Это не было похоже на наш первый поцелуй в машине, тот был яростным, грубым, полным гнева и желания подчинить. Этот поцелуй был другим. Он сминал мои губы с такой силой, что в висках застучало, но в этой ярости сквозила какая-то отчаянная, неистовая нежность, словно он пытался не просто взять, а впитать меня в себя. Я успела только рвано, сдавленно вдохнуть, захлебываясь его запахом. Холодным ветром, дорогим дымом и чем-то диким, первозданным, что было сутью его. И он проник глубже, его язык властно и в то же время с пугающим искусством углубляя поцелуй, выискивая самые потаенные уголки, заставляя их отзываться дрожью.

Его губы творили нечто, не поддающееся пониманию. Они не просто брали, они исповедовались, заставляли отвечать той же откровенностью, вынуждали сдаться добровольно, предать саму себя.

Я сама не помнила, как мои руки, будто отделившись от тела, взметнулись вверх и вцепились в гранит его плеч, а потом обвили его шею, прижимая его ближе, стирая последние остатки дистанции.

Сознание пылало и плыло маревом, теряя границы реальности, растворяясь в осязаемой плоти. Единственным якорем, единственной правдой были его прикосновения. Жгучие, властные, лишающие воли и дарящие ее вновь в этом странном, извращенном симбиозе.

С низким, победным рыком, идущим из самой глубины его груди, он оторвался от моих губ, и я почувствовала, как холодок пробежал по моей оголенной коже. Он сорвал с меня одеяло, и этот жест был лишен прежней грубости, в нем была лишь стремительная, хищная целеустремленность.

Его губы прильнули к моей шее, и я зажмурилась, ожидая боли, но вместо нее пришло нечто иное. Его губы целовали, покусывали, оставляя на коже следы, которые пылали не болью, а странным, щемящим блаженством.

Это было так сладко, так мучительно приятно, что я вся задрожала, бессознательно выгибаясь под ним, подставляя ему больше кожи, моля безмолвно о продолжении. Я не могла и представить, что простые поцелуи могут разжигать в крови такой всепоглощающий пожар, способный выжечь дотла все — страх, стыд, память, оставив лишь животный, первобытный трепет.