Чтение онлайн

Дипломанты, однако, не спешили раскрывать свои неиссякаемые таланты, видимо, опасаясь того, что криками «браво» публика заставит их бесконечно бисировать и выходить на поклоны, в то время как на открытой палубе будет остывать горячий напиток из красного вина с сахаром и пряностями. Но, похоже, сами зрители тоже разделяли опасения артистов. В такой нетворческой атмосфере невозможно было ни предъявить свой талант аудитории, ни в полной мере им насладиться. Наконец, ведущий программы под бурные рукоплескания заиндевевшего и оголодавшего с ужина зала объявил об окончании концерта, напомнив не нуждавшейся в данном напоминании публике, что через полчаса ее ждут на кормовой палубе.

Там нас и в самом деле ждали. Под ярким светом лампочных гирлянд, одиночных фонарей и мощного прожектора кормовая палуба напоминала собой Чрево Парижа. Прежде всего внимание привлекал камбуз. Он размещался в конце палубы, где стояли два больших мангала и разделочный стол между ними. Медленно крутя вертел с целым барашком, повара готовили мясо-сырец. Когда мясо доходило до нужной кондиции, его резали большими кусками, переносили на стол, разделывали на мелкие кусочки, нанизывали вместе с репчатым луком на шампуры и отправляли на второй мангал. Еще три стола были заняты судками с соусами, специями, подносами с помидорами, хлебом, столовыми приборами и горой бумажных тарелок и стаканов. Аромат разогретого на углях шашлыка, сдобренного приправами, стлался по уходящей пенными бурунами водной дорожке, привлекая всю летающую океанскую живность. Напротив камбуза, в другом конце палубы, располагалась светская часть рынка. Вокруг бассейна и по краям палубы были расставлены столы со стульями. Рядом с питьевым пунктом розлива глинтвейна уютно устроился судовой оркестр. Близость музыкантов к источнику вдохновения благотворно сказывалась на их репертуаре, выдержанном в манере кафе-шантанной импровизации.

Подобно почетным гостям, приглашенным в ложу амфитеатра, мы с Мирычем оценивали степень готовности к началу ночной трапезы с верхней палубы, усевшись на горку матрасов. Внизу, за одним из столиков, я заметил Николь, которая успела сгруппировать вокруг себя местную корабельную богему. Ее состав был довольно специфичен, мало соответствуя салонному литературному обществу времен Зинаиды Гиппиус. В нем были представлены любопытные пары из кают класса «люкс» и «полулюкс»: средних лет импозантный мужчина с повадками гордого абрека и юная девушка — такая же нежная и прекрасная, как только что сорванный бутон розы с прозрачными капельками утренней росы на лепестках, — возраст которой наводил на мысль о ее сугубо родственных отношениях со своим спутником, а броские, безукоризненные формы тут же гнали эту мысль прочь, заставляя померкнуть ореол дочерне-отцовской идиллии; другая пара являла собой обратную картину — молодой человек, выделявшийся своей одухотворенной наружностью, и дама солидной зрелости с большой сумочкой-кошельком на плече.

Оркестр заиграл туш — музыкальное вступление к раздаче первых порций готовых шашлыков. Я направился было на нижнюю палубу, но на лестнице столкнулся с Ингой и Васей, которые приветствовали меня так, будто мы не виделись целую вечность. Каждый из них нес в руках по пластмассовой фляге и стаканы. Инга отдавала отрывистые команды: «Разбирайте стаканы. Глинтвейн стынет. Потом отправим Васю за шашлыками». Буря миновала. Побитый и приструненный Вася — похоже, Инга лупцевала его профессионально, то есть сильно, но без синяков, — с готовностью принимал свое наказание. Боюсь, что до конца круиза. Не убежден, что ему вообще будет дозволено о чем-то говорить. В таком случае, я мог лишиться своего застольного оппонента в дебатах по отечественной экономике. Надо будет как-то смягчить Ингу, а то ведь загонит парня, как самоедскую лайку демократическая терпимость.

Внизу уже вовсю перешли к танцам. Особенно полюбившиеся мелодии повторяли с помощью незаконных валютных операций. Больше других в этом преуспели нефтяники из Тюмени. Вот и сейчас один из них, зажав в кулаке, может, доллар, может, центов пятьдесят, подошел к соло-гитаристу. Интересно, что он закажет? Хотя я примерно догадывался. И точно, по просторам Атлантики поплыли до боли знакомые старинные волны вальса.

Плавно Амур свои волны несет, Ветер сибирский им песню поет. Тихо шумит над Амуром тайга. Ходит пенная волна, Пенная волна плещет, Величава и вольна!

Мы на подходе к семнадцатой провинции Испании — Канарским островам. Наша цель — остров Тенерифе.

Был самый разгар обеда, когда теплоход вошел в акваторию порта. Впереди была долгожданная встреча с новыми людьми — наследниками великой культуры, созданной гениальным талантом Сервантеса и Эль Греко, Веласкеса и Гойи, Лорки и Бунюэля, а также вдохновившей совершенно посторонних людей — Мориса Равеля, Лиона Фейхтвангера… В такой волнующий момент, или, как выражаются сегодня наследники Пушкина и Толстого, Блока и Цветаевой, Даля и Ушакова — заслуженные деятели искусств и прочие работники культуры, — «волнительный» момент, что, по их мнению, должно придавать безликому и примитивному волнению особо мощное звучание сверхволнения, а у многочисленных почитателей их редкого дарования создавать впечатление безгранично доверительной близости к творческим закромам художника, к его бездонным запасникам словарного вдохновения, его живой и неразрывной связи с народом, что мечтает о лучшей доле и благозвучии родной речи, — так вот, в такой волнующий, я бы даже сказал, возвышенный момент встречи с новыми людьми, жаждущими поделиться с вами самым сокровенным, наболевшим, своими житейскими печалями и радостями, своими повседневными заботами, включая и о куске хлеба насущном, просто, наконец, поболтать о том о сем, вы сидите в ресторане и пристально вглядываетесь в ребрышко свиной отбивной котлетки, которое через несколько секунд начнете жадно и сладострастно обгладывать, причмокивая языком. Согласитесь — потомкам Сервантеса описанная картина вряд ли доставит большое удовольствие. Или представьте себе такую сцену: нуждающийся в вашем участии человек томится от нетерпения встречи с вами, лишен сна и покоя; наконец, его терпение иссякает, он бросает всё, мчится к вам как на крыльях, отталкивает на ходу дворецкого, расшвыривает в сторону прислугу, сбивает с ног камердинера, резко отдергивает габардиновые портьеры, врывается в залу и застает вас врасплох, в самое ответственное мгновение, можно сказать, в апофеоз обеденного пиршества, как раз в тот момент, когда вы собрались пропеть гимн гуманизму на слова Гаргантюа и музыку Пантагрюэля во славу чревоугодия, то есть когда сочная мясная мякоть с гарниром уже съедена, а вот вожделенная прожаренная реберная косточка свиной корейки всё еще дожидается своего тонкого ценителя… И вам обоим становится страшно неловко: ему — оттого что он так бесцеремонно вломился без предупреждения, как налоговый инспектор в самый разгар подчистки финансовых документов, а вам — потому что попались за таким интимным, не предназначенным для всеобщего обозрения занятием, как отправление плотской потребности в изысканном кушанье при отягчающих раблезианских обстоятельствах, вместо того чтобы предстать в глазах этого человека в облике созидающего творца, например, в торжественные минуты, когда вы, отбросив волосы со лба и запрокинув в упоенном восторге голову назад, сочиняете кантату для голоса и фортепиано с оркестром ми-бемоль мажор. Как бы поступил в такой щекотливой ситуации истинный гуманист? Конечно, он пригласил бы гостя за стол. Мол, садись, мил-человек, я кушаю свиную отбивную, и ты кушай. Так уж повелось у нас, гуманистов. Вспомните хотя бы, как Василий Иванович приглашал Анку чаевничать. «Приходи ко мне полночь-заполночь, я чай пью, и ты садись чай пить». Но тут уж, к счастью, Петька, не меньший гуманист, чем его начальник, заступал в ночной дозор и, встречая Анку перед дверью комдива, говорил ей с пылкостью влюбленного юноши и нежностью старшего брата: «Дура ты деревенская! Куда ж тебя понесло-то среди ночи? Какие еще такие чаи надумала ты гонять с этим неуемным развратником! Совсем, что ли, умом тронулась? Иди-ка ты лучше пулемет чистить, поутру этих психически ненормальных каппелевцев мочить будем». И отправлялась гостья восвояси несолоно хлебавши. А раз так, от ворот поворот, тогда уж надо было бросить якорь на подходе к порту, встать где-нибудь в сторонке, не на виду, и пускай психически нормальные люди доедят спокойно свою свиную отбивную, не опасаясь подавиться косточкой, когда в рот им будут глядеть потомки Веласкеса. А так что? Гнали, гнали на всех парах, вот и въехали со своей реберной косточкой и прочими интимными подробностями личной жизни в Европу, пусть даже и в семнадцатую провинцию Испании. Неудобно получается, конфуз, да и только!

Природа моей конфузливости имеет давнюю предысторию, и охватившее меня смущение при швартовке судна к причалу Санта-Крус-де-Тенерифе — это всего лишь слабый отголосок той неловкости, которая не покидает меня в родных пенатах. Когда вечерами я вхожу в подъезд нашей панельной девятиэтажки в Кузьминках и поднимаюсь на шестой этаж — ведь лифт опять не работает, — примечая по ходу этого унылого восхождения разбросанные на полу, возле почтовых ящиков, горы рекламной макулатуры, сваленные около мусоропровода пакеты, домашний хлам, кучи старого тряпья, усеянные окурками и плевками лестничные ступени, лужи, не оставляющие сомнения в своем происхождении, картонные коробки, наполненные до краев всякой всячиной, не помещающейся в мусорный лючок, — меня неизменно посещает мысль, что моя психологическая устойчивость — да что там устойчивость, вся моя жизнь! — целиком и полностью находится в руках одного человека — нашей уборщицы, и если, паче чаяния, она подхватит ОРЗ или, не дай бог, какую другую нехорошую болезнь, то, без преувеличения и ничуть не сгущая краски, я не побоюсь честно признаться себе: «Мужайся, старик, твои дни сочтены!» В эти минуты я желаю ей здоровья и благополучия с такой страстью, с такой душевной «волнительностью», что готов даже смириться с некоторыми неудобствами и потерпеть еще пару дней, пока она не вернется с праздничных каникул и не вычистит забитую отходами, как кровеносный сосуд склеротическими бляшками, мусорную шахту, — лишь бы она как следует отдохнула и набралась сил, чтобы бороться с нами хотя бы по будням. Или взять, допустим, затеянный ЖЭКом косметический ремонт, когда эти разудалые тетки на козлах с шутками, прибаутками и ухарской бесшабашностью размывали, шпаклевали, белили потолок и стены, а еще кое-что и красили, не затруднив себя при этом даже постелить на пол газеты, после чего сознательные жильцы сами отдраивали лестничные площадки, а несознательные — с нетерпением дожидались, пока взявшая по такому случаю отгулы за прошлый год уборщица не заступит на работу. И тут я уже чувствую, как чаша терпения переполняет меня, и застенчивая неловкость сменяется гневным возмущением, которым я охотно делюсь с Мирычем, доставляя ей только ненужное волнение и добавляя лишние морщины. На всё сказанное выше вы, понятно, захотите возразить мне, что, мол, я, желая уборщице здоровья и счастья в личной жизни, преследую сугубо корыстные цели, что человек-де сам по себе самоценен, что не место красит человека, что какой бы специальностью он ни владел, он уже представляет интерес для окружающих. Согласен. Вы тысячу раз правы! И я, признавая справедливость возражений, спешу вас заверить, что с равным почтением отношусь и к сестре милосердия и к нейрохирургу, и к приемщице стеклопосуды и к директору супермаркета, и к электромонтеру и к доктору технических наук. Я никому из них не отдаю предпочтения, они одинаково мне милы и близки. И всё же уборщица мне как-то ближе, роднее, что ли…

Я был бы чрезвычайно огорчен, если бы вы, прочитав предыдущий абзац, вынесли суждение об авторе как о злобствующем критикане, поставившем себе целью кликушески охаять настоящей книжкой российские службы ЖКХ или, того хуже, — поквитаться с бедной уборщицей. Что касается этой славной женщины, то на ее месте я вообще обходил бы наш дом стороной. Что же до цели… Неужто вы и впрямь полагаете, что философствующему эссеисту совершенно нечем больше заняться, кроме как сводить личные счеты с российским жилкомхозом? Ведь прямо на ваших глазах в дополнение к уже известному тезису: «я мыслю, следовательно, существую» — мне удалось открыть еще один способ для нахождения безусловно достоверного знания. А вы даже ухом не повели! Я, можно сказать, целую страницу исписал, и всё даром! «Что же это за способ такой?» — не скрывая иронической усмешки, любопытствуете вы. Ну как же, вдумайтесь: меня, как и Декарта, терзают сомнения — а существуем ли мы? живы ли мы в принципе? здравствуем ли мы еще или уже нет? — и так хочется поскорее утвердиться в надуманности этих подозрений, для чего и нужно-то всего-навсего спуститься во двор и немного посидеть на лавочке, поджидая первого случайного прохожего, а времени как назло в обрез, и потому я рискую вообще не заметить жизненный ход событий, не углядеть живущих бок о бок со мной соседей, усомниться в самом факте их существования, — как же полезно на такой случай иметь запасной вариант, когда достаточно просто-напросто лишний раз вынести мусорное ведро! И сомнения тут же отступают, душа наполняется светом, всё говорит о том, что мы по-прежнему живы, и продукты нашей жизнедеятельности — яркое тому подтверждение.

Однако что-то уж больно долго я вас мурыжу в Кузьминках, пора бы вновь перенестись на Канары.

И вот мы на берегу. Сразу же бросается в глаза непривычная чистота вокруг, какая-то вызывающая стерильность, иллюзия реальной жизни, ее подобие, как будто люди здесь — всего лишь игрушечные манекены, не оставляющие после себя никаких следов пребывания на этом свете. Даже замеченный мною местный бомж, мирно копавшийся прямо на Площади Испании в мусорном ведре, в то время как поджидавшая его собака зорко отслеживала конкурентов, разлегшись в двух шагах на ровно подстриженном зеленом газоне, и тот был какой-то марионеточный. Он с завидной любознательностью юного натуралиста доставал из ведра брошенные туда пакеты, внимательно изучал их содержимое и, найдя что — то привлекательное для себя, аккуратно и в строгом соответствии с разработанной им методикой отбора — пищевая живность направо, промтоварная налево, — чинно перекладывал всё это в собственные большие кульки. Всё чисто, по-деловому, без каких-либо следов своего присутствия на этом празднике жизни. То же можно было сказать и о кружившемся на площади экскурсионном паровозике с прицепным вагончиком. Уменьшенный почти до размеров игрушечной копии, он, белый и чистый, как новый носовой платок, медленно накручивал круги по площади, чтобы пассажиры успели насладиться установленным там памятником, а потом включал электромобильный форсаж и уносился в голубую даль пальмового рая, оставляя после себя лишь иллюзию своего существования.

Гуляя по городу, мы натолкнулись на большой, ничем не огороженный парк. Канарские острова, как указано в путеводителях, это часть мифической Атлантиды, остатки которой хранят в себе много загадочного и необъяснимого. Десятки видов разнообразных кактусов, начиная с микроскопических — величиной с садовый горшок — и кончая густыми великанами в рост человека, подтверждали легенду о принадлежности здешней раритетной растительности к третичному периоду. Исполинские валуны со стертыми временем разломами придавали этому искусно воссозданному в центре города уголку живой природы доисторический вид диких тропических джунглей. Издавая пронзительные гортанные визги, словно стараясь с их помощью пробудить ото сна ленивцев-лемуров, с удобством устроившихся в развилках ветвей массивных деревьев, шныряли взад и вперед по пружинистым лианам непоседливые обезьяны; по извилистым тропкам грациозно бродили павлины, останавливаясь время от времени, чтобы веером распустить цветастую шаль своих длинных хвостов. Для полноты картины не хватало только ползающих под ногами змей и мелкого болотца с притаившимся возле коряги аллигатором.

За ужином, утолив предварительно жажду капитанским коктейлем дня «Baccardi» — 40 г рому, 20 г какого-то замысловатого ликера, остальное — лимонный сок, — мы делились впечатлениями от прогулки по городу. Вася, скромно потупив взор, с достоинством мецената держался особняком. Инга, раскрасневшаяся от вина и лихорадочной дневной беготни по всем без исключения ювелирным салонам Санта-Круса, в новом гарнитуре из золотой броши в форме ракушки и таких же сережек рассказывала:

— Заходим мы с Васей в бутик, и тут я вижу этот чудненький гарнитурчик за 10000 песет. Я аж прямо вся обомлела. Вася, ни слова не говоря, достает деньги и просит завернуть. Ну ничего не понимает человек в торговле, хоть и менеджер! Тогда я начинаю сама торговаться. В итоге они сбрасывают мне две тысячи. А если бы этот финансовый магнат повременил ковыряться в своем бумажнике, я думаю, их еще на тысячу можно было опустить.