Чтение онлайн

И чувствовал я себя, как оплеванный. И было горько за себя и за них, родимых. Пароксизмы отчаяния волнами накатывали на меня, угнетали сознание, проступали застывшей в глазах гиблой тоской, понуждали к уединению. Я вышел за калитку и тупо уставился на гладь воды, на лодку, уходящую к противоположному берегу Кесьмы, — должно быть, в магазин чалит, родимый, — на просторно раскинувшиеся плесы, на зеленый островок посреди реки, на сливающиеся с горизонтом верхушки деревьев, и смотрел всё дальше и пристальнее. И видел историю нашей страны. Заблуждался классик марксизма, утверждая, будто положение, когда «верхи не могут, а низы не хотят», неизбежно предвещает революционную ситуацию. Да ничего подобного! И эти немощные верхи и ничего не желающие низы прекрасно уживаются и дополняют друг друга, составляя единое и неделимое целое. Нет, всю эту махину недомыслия снизу не поднять. А потому быть этой катавасии вечно. «И чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», надо запастись личным мужеством и терпением. Это всё, что я могу посоветовать.

Ну, будет, будет, утрите слезу. Где ваше личное мужество? Может, не всё так плохо. Давайте-ка попробуем по-другому. Сверху. Напрягите всю мощь своего воображения, смените позицию и попробуем еще раз, но теперь уже сверху. Благо кое-какие условия для этого худо-бедно, но созрели. Хотя должен сразу оговориться, что путь этот тернист и малоизведан. Ведь однажды уже Екатерина II пыталась своим Наказом изменить принципы русского законодательства на почве философски-либеральных умствований европейской литературы середины XVIII века. Наказ Екатерины по тем временам был настолько либеральным, что от него шарахались даже ее приближенные. Граф Никита Панин — дипломат, человек прозападных взглядов, — услышав однажды от Государыни про то, что до сих пор Россия жила с чуждыми ей нравами, которые следовало бы переделать на европейский лад, а крепостной, строго говоря, не кто иной, как персона, не поверил собственным ушам, лишь озадаченно почесал сползший набок напудренный парик; придерживая полы бархатного камзола, расшитого галунами по последней парижской моде, граф сей же миг без оглядки бежал от нее прочь, оглашая тишину царских покоев истошным воплем: «Окстись, матушка, Бог с тобой!» Как указывает историк С. Ф. Платонов, — «эти принципы, с одной стороны, были в высшей степени либеральны, потому что взяты из либерального источника, а с другой стороны — совершенно чужды русской жизни, потому что слишком либеральны и выросли из условий нерусской общественной жизни, и должны были удивить русское общество и либерализмом, и несоответствием национальному быту». Они и удивили, да так, что еще до ознакомления русского общества с содержанием Наказа, избранные Екатериной «разномыслящие» цензоры вымарали из него три четверти оригинала по причине расхождений с русскими нравами. Ну что вы хотите? Наивняк! Святая простота! Одним словом, София-Фредерика-Августа Анхальт-Цербстская! Что с нее взять!

Но, несмотря ни на что, как я и обещал, мы всё равно попробуем. Безумству храбрых нет предела. Только на этот раз уже сверху. Всё ж таки время не стоит на месте. И вот не прошло и 250-и лет, как некоторая начитанная часть русского общества, свободно и не таясь, умозрительно овладела таким общегуманистическим понятием, как приоритет либеральных ценностей — право личности, гражданина, частной собственности и т. д. Кроме того, создается благодатная почва для орошения этими либеральными идеями. В частности, развивающаяся семимильными шагами система поголовного образования достигает таких невиданных успехов, что на смену малограмотным сельским жителям с семилеткой за плечами и партработникам с ускоренным курсом ВПШ приходит одаренная молодежь с полным средним и высшим платным образованием. Жаль только, что отсутствует сам субъект права, ради которого следует отстаивать эти ценности, то есть нет ни личности, ни гражданского общества, ни частной собственности. Ведь не станете же вы утверждать, что личностью с тонкой духовной организацией является, например, депутат Ш. от фракции КПРФ и ему подобные народные избранники, выражающие, между прочим, волю большинства избирателей, а собственностью — наши садово-дачные участки. Последние в каком-то смысле действительно являются нашей собственностью, однако в той мере, в какой собственностью может считаться, допустим, партийный билет, что принадлежит тому же партийцу Ш. лишь до той поры, пока его не попрут из партии. Теперь самый главный момент. Внимательно следите за ходом моей мысли. Как этим либеральным интеллектуалам встать у кормила власти, если их раз-два и обчелся, и они не имеют никакой поддержки снизу, кроме одаренных выпускников средней школы и платных вузов? Следите? Замечательно. Отвечаю: понятия не имею! Иначе — зачем бы я просил вас напрячь всю мощь воображения! Поэтому просто опустим этот неприятный момент. Примем как данность, что у кормила власти наконец собрались новые люди. Ну а дальше всё просто. Под либеральные законы и государственные гарантии привлекаются внутренние и внешние инвестиции, экономика демонополизируется, происходит ломка административно-бюрократической системы управления, появляется реальный класс мелких, средних и крупных собственников, в том числе на землю, возникают новые рабочие места, осуществляется судебная реформа, изменяется система социального обеспечения и т. д. и т. п., а главное, помимо воли сверху — уже активная поддержка снизу.

Ну что, устраивает вас такой расклад, отлегло от сердца? Лично у меня — отлегло, будто камень с души свалился, и я чувствую, как оно учащенно забилось, наполняя кровь радостным предощущением скорого приближения новой эры. Мне уже нет надобности спускаться по утрам во двор, чтобы антинаучными эмпирическими приемами убеждать себя в том, что страна по-прежнему здравствует. С меня довольно сводок Госкомстата. Я готов протянуть руку первому встречному, дружески обнять его, бесстрашно заглянуть ему в глаза, не опасаясь проникновенного, ужасающего своей пронзительностью, вопроса: «Как думаешь, мужик, берут сегодня посуду из-под водки с винтом?» — «Нет, не берут, — светясь накалом 1000-ваттной лампы, отвечаю я. — Сегодня уже ничего не берут. С сегодняшнего дня, — и тут я делаю многозначительную паузу, — только дают! Всякие: и с винтом, и без винта, и незатейливые с пластмассовой пробкой, и выдержанные — под штопор, и запотевшие, только что из холодильника, в наборе с хрустящими бочковыми огурчиками, и марочные, ну а для тех, кто с претензией, — согретый братской любовью и теплом нежных рук продавца коньяк в бокалах вместе с посыпанными сахарной пудрой ломтиками лимона — одним словом, какие хочешь». — «Надо же, а меня никто не предупредил! Ну, тогда я побежал?» — «Беги, — кричу я ему вдогонку, — беги, дорогой! Встречай новую эру!» Моя душа поет, она открыта миру, отзывается на трепетное колыхание каждой травинки, испускает лучи восторга. Ее когда-то бездонные глубины теперь обмелели, и она уже не содержит в себе потаенного смысла. Во мне уже нет тайны, я не оставляю тени на земле, я не поглощаю солнечный свет, дабы не обделить им других россиян. Я открыт и прозрачен, как открыта и прозрачна наша новая экономика.

И всё же тревога не покидает меня, точит душу червь сомнения, гложет ее изнутри, буравит мне мозг, не дает благодушно расслабиться, стережет малейшую оплошность в моих рассуждениях. Ведь вот какая при этом закавыка получается, штуковина какая. Ух! Даже как-то боязно развивать эту дикую мысль. Ну уж, коли взялся за гуж… На сельских просторах вчерашний аграрий денно и нощно тянет лямку личного фермерского хозяйства, забыв про душевные услады в виде рыбалки, бани и бывших собутыльников. Предприятия перешли в руки частных собственников, которые к чертовой матери поувольняли всех бездельников, а оставшийся сознательный рабочий люд в три смены горбатится у поточного конвейера, — а где этот приверженец японской организации производства, Вася? мы, понимаешь, пашем здесь в три смены, а он, подлец, небось, мадеру сейчас пьет! — после чего с трудом доползает домой, выпивает без всякого удовольствия свои 100 г и сразу ложится спать, даже последние новости не смотрит, потому что аполитичен, и завтра ему нужно успеть к 7 часам на работу, иначе уволят. Ученые и творческая интеллигенция, наполовину сокращенная из-за профнепригодности, корпят с утра до вечера над формулами и творческими экспериментами, едва успевая душевно перекурить и потрепаться друг с другом в коридорах. Понятно, что рано или поздно при такой самоотдаче действительно наступит эра всеобщего благоденствия с процветающей экономикой. Это несомненный плюс. А что в минусе? Слабым духом читателям я рекомендую пропустить остаток абзаца. А остальным же я сообщаю: в минусе то, что мне нечаянно открылось в Лиссабоне, — духовно-нравственное перерождение и обнищание личности с утратой неповторимой самобытности нашего народа, его непонимаемой умом натуры. В мировое сообщество вольется новая, российская, генерация потребителей, которая не видит ничего зазорного в том, чтобы ради западного образа жизни сдавать одну «брестскую крепость» за другой, а ведь все эти бастионы, все эти антропологически присущие русскому характеру авось, небось, кабысь… — словом, вся эта отчаянная благоглупость и была, по сути, нашим кровным и единственным достоянием. Чтобы плодотворно жить и работать в таких нечеловеческих условиях, нужно самому быть неотъемлемой частью этой новой генерации людей. В противном случае, мы — недобитые осколки старой эпохи — будем походить на вымирающих манифестантов из «Трудовой России», что шествуют пред Мавзолеем с красными полотнищами в руках в память о Великой Октябрьской социалистической революции. И вместо того чтобы читать нетленные произведения графа Л. Н. Толстого, рассчитанные на самопознание личности, мой свободный и раскованный потомок будет познавать себя посредством интернетовских комиксов, вместо Тарковского будет смотреть 935-ю серию «Мелроуз плейс», вместо проникновенной, бередящей душу беседы хоть с другом, хоть с первым встречным, будет за рулем собственного авто разъезжать по гостям — и тут я особенно негодую, ибо в России поехать в гости на тачке может позволить себе лишь последний негодяй, маскирующийся под друга семьи, либо редкий абстинент, — где его с дежурной искусственно-белозубой улыбкой будут поджидать хозяева, чтобы тут же на западный манер с порога спросить: «Что будете пить — скотч, виски, джин?…» Всё, приехали. Круг замкнулся. Полный тупик.

Такая изощренная игра воображения давала солидную пищу уму. Получалось так, что из какого бы исходного пункта я ни отправлялся вдогонку за своей неугомонной мыслью или под каким бы углом зрения я ни рассматривал наболевшую проблему, я в любом случае прибывал на ту же конечную станцию или приходил к одному и тому же результату. И какую бы терминологию я ни использовал — конечную станцию или итоговый результат, — смысл оставался для меня неизменным: вне зависимости от ракурса изображение получалось одинаково неприглядным, будь то взгляд на проблему снизу или ее безутешное обозрение сверху. Было от чего прийти в отчаяние! Разочарованный таким плачевным итогом, я в изнеможении бросаю перо, чтобы немного успокоиться и утереть сопли, сохраняя при этом надежду, что слабые духом последовали моему совету и пропустили окончание предыдущего абзаца. А остальным же я могу посоветовать уже опробованное средство — запастись личным мужеством и терпением.

Пока я сморкался и утирал опухшие от слез глаза, мне пришла в голову еще одна печальная мысль, ничего, правда, в корне не меняющая и к тому же требующая для своей практической реализации механистического склада ума и долготерпения. Как бы тяжело ни завоевывал наше российское пространство технический прогресс XXI века, всё ж таки мы не можем оставаться безучастными к тем новшествам, что приходят к нам из-за бугра. В этой связи есть кое-какая надежда на то, что будущее поколение, несмотря на полный духовный инфантилизм и общее бескультурье, но обладая компьютерной грамотностью, проголосует когда-нибудь в пользу либеральных реформ хотя бы потому, что компьютерному программированию не чужды элементы демократического выбора — «да», «нет», «или». Технократически преобразуя общество, новое поколение тем самым проголосует в отдаленной перспективе за его демократическое обновление. «Вот только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

…Между тем природа Фуншала буквально измывалась над нашими ущербными представлениями о ней. Орхидеи, бегонии, акации, жасмин, тамариски — сочными, буйными цветами всего солнечного спектра резали глаз своей бесстыдной красотой. Сменяя друг друга, выстроились на центральных улицах апельсиновые, лимонные, фиговые, лавровые деревья, в строй которых вклинивались всевозможные пальмы. Красные черепицы крыш тянулись к вершине высокого холма, где уступали место сплошной зелени кустарников, простиравшихся уже к самому верху, к голубому небу. Вся эта необузданная, живописная картина красок создавала ощущение сказочной нереальности, словно рассматриваешь раскрашенную праздничную открытку. Полное безветрие и неожиданное молчание Николь усиливали эффект нашего присутствия в раю. Возникшее в этот момент ощущение лени, безволия, нежелания совершать любые дерзновенные поступки и участвовать в борьбе за собственное светлое будущее — тоже составляли приметы местной природы. «Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам». Так вот же он, Веничка!

Утомленные жарким солнцем, расслабленные ленью и дремотной истомой, мы брели к берегу моря. По набережной навстречу нам медленно и степенно, временами даже останавливаясь, чтобы оглядеться по сторонам и зафиксировать на себе изумленные взгляды прохожих, вышагивал молодой человек, подле которого семенила на поводке, словно какая-нибудь пугливая болонка, довольно крупного размера самоедская лайка со светло-палевыми пятнами на боках. Бедное животное! Вместо того чтобы, разрывая легкие, третьи сутки гнать оленя по заснеженной тундре где-нибудь в низовьях Хатанги, а затем в приятной усталости от упоительной охоты неспешной трусцой везти к родному чуму захмелевшего от любви к своей ненецкой девушке дорогого каюра, — она ковыляла по асфальтированным субтропикам, создавая модный антураж к совершенно трезвому фуншальцу, щеголявшему в шортах с банановым рисунком и тапочках на босу ногу.

Мирыч со свойственной ей детской непосредственностью, абсолютно убежденная в том, что нет таких языковых барьеров, которые могли бы помешать ей общаться с людьми, подскочила к молодому человеку и, указывая на поджавшую хвост собаку, воскликнула с ноткой изумления: «Самоед?!» Парень, на секунду опешив, заморгал глазами, а потом, будто на поводке у него была не какая-нибудь там незатейливая, уже всем успевшая набить оскомину лошадь Пржевальского, а заботливо выведенный экземпляр редчайшей собачьей породы, ответил с гордостью селекционера-дарвиниста: «Samojed!» Португальского языка я не знаю, но мне показалось, что я правильно истолковал его ответ в духе Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача».

Глядя на эту грустную картину, я с сожалением подумал: «Мельчает порода. И не только собачья». — «А что ты хочешь, по-другому и быть не может, — отвечал я себе же. — Деградация породы — признак времени, а с временем нужно идти в ногу. Или ты хочешь возобновить рыцарские ристалища, возродить дворянско-аристократические сословия. Может, тебе еще и рыцарей печального образа с ветряными мельницами подавай. Ведь именно с этим ты связываешь измельчание человеческой породы, противопоставляя ему Кодекс чести, верность слову, защиту чести и достоинства брошенной к ногам подлеца перчаткой, дуэль, наконец, на шести шагах. Посмотри в окно, дружок, на улице маячит XXI век, кругом демократия». — «А при чем тут демократия?» — «А при том, что демократия призывает не только блюсти права и свободы, она еще и учит людей терпимости». — «Терпимости сносить оскорбления?» — «В том числе. Не желаешь сносить, обращайся в суд». — «Ну, хорошо. Ты говоришь, что измельчание человеческой породы — это результат демократической терпимости. А как быть тогда с Россией? Где ты видел там демократию?» — «Действительно, в России я демократии не видел. А не дуэлируют в России не потому, что там есть демократия — ее там нет и в помине, — а потому, что в России изъято из обращения дуэльное оружие, — нет ни холодного, ни огнестрельного, только ядерное. Да и кому в России, скажи на милость, требовать удовлетворения за свое оскорбленное достоинство, если с благородным сословием там покончили еще в начале прошлого века». — «Что ж, по-твоему, в России и гордых людей совсем не осталось?» — «Ну почему! Вовсе нет. В России всегда найдутся гордые люди, способные постоять за себя. По числу сатисфакций на душу населения с помощью мордобоя мы всегда были и остаемся впереди планеты всей, лишний раз доказывая миру, что пускай в нас нет ни грана благородства, зато аристократизма духа, достоинства и самоуважения — навалом, причем исключительно благодаря многовековому антидемократическому укладу российской жизни».