Чтение онлайн

— А что — у тебя он есть? Странно, почему же у меня его нет?

— Ну, хорошо, посмотри хотя бы свое Свидетельство о собственности на жилище, где сверху изображен черно-белый рисунок с иконы Георгия Победоносца. На самом деле на иконе представлены те же три цвета, что на знамени новой России, и символизируют они братское единение народа.

— Ага, понял, как у французов — «Свобода, равенство, братство!..» — оживленно воскликнул я.

— Да ничего ты не понял, — с досадой остудил он мой восторг. — Они там у себя во Франции вообще с цветами всё напутали, оттого-то и имеют ошибочное представление о сплоченности и братском единении. У нас белый цвет — это символ совершенного, вечного, добродетельного. Синий — убежденности, веры, победы. Красный — о нем дословно в Новгородской летописи сказано так: «Суд непреложный и честью достойный над обидчиками бедных и всех стяженых».

Обособленные, подобно разобщенному российскому народу, эти разноцветные символы вдруг начали сливаться в моем сознании в единый, стройный иероглиф, который развевающимся на ветру полотнищем обретал для меня содержание заповедного понятия: святой, совершенной веры в неотвратимость Божьего наказания для всякого грешника. Я будто физически ощутил, на какой четко обозначенной опоре может быть установлен в рыхлом российском обществе железный порядок. Это — на страхе человека перед земной и небесной карой, от которой уберечь его может только беспрекословное подчинение святой воле Отца Небесного. И олицетворением этого страха служит Власть, а ее «земным богом» выступает Божий помазанник, государь, скипетродержатель, для которого морально всё, что идет на пользу интересам державы и его собственным. Я воочию представил себе, как этот «первосвященник», словно Сын человеческий во славе Своей, приидет, сядет на величественный престол свой и начнет отделять одних по правую руку от себя, а других по левую, как пастырь отделяет овец от козлов, и поставит он овец по правую от себя сторону, а козлов по левую. И уж точно стоять мне по левую руку, когда он будет говорить мне: «Поди от меня, проклятый, в огонь вечный, приготовленный дьяволу и аггелам его! Потому что алкал я, и ты не дал мне есть; жаждал, и ты не напоил меня; был странником, и не принял меня, нагим, и не одел меня; больным, и в темнице, и не посетил меня».

— Так ведь эта пестренькая цветовая гамма — аллегория Страшного суда Христова! — неожиданно для самого себя выпалил я.

— Слушай, ты…

Тут голос моего собеседника внезапно осекся, потому что сбоку кто-то совершенно отчетливо произнес:

— Какое гражданское согласие, когда вы между собой договориться не можете!

— А это что еще за хрен с горы! — воскликнули мы одновременно, с любопытством уставившись в сторону жертв Гражданской войны в тяжелые для Испании годы. — Он-то откуда взялся?

Но жертвы хранили гробовое молчание. Плавно и бесшумно переливалась вода у основания памятника, создавая эффект искусной имитации под настоящий водный поток. Вечер был по-прежнему тихий и звездный. Иллюзорность водяных струй ставила под сомнение реальность существования самого памятника жертвам Гражданской войны. Но если голос, встрявший в нашу дискуссию, не был голосом материализовавшихся жертв Гражданской войны, тогда чей же это был голос? Уж не любителя ли человеческой свежатинки? Впрочем, это не столь важно. Важно другое, чей бы он ни был, он был третьим! А что означает быть третьим, надеюсь, объяснять вам не надо. И каждый из нас троих, также, как и вы, с неизбежной очевидностью осознал магический смысл и диалектическое значение этого астрального числа, которое для нас, россиян, — двух белых и одного темнокожего басурмана, заброшенных по воле случая в глухую деревню Канарской области, — было не пустым звуком, не иллюзорным символом, не художественной аллегорией, а живым воплощением народных чаяний к согласию и примирению. Вечер обещал быть интересным.

Несмотря на звездную ночь, утро выдалось пасмурным. Нам предстояла многочасовая экскурсия к подножию высочайшей вершины на территории Испании — действующему вулкану Тейде, расположенному на высоте 3718 м над уровнем моря.

Стоя на пирсе в ожидании автобусов, то есть в трех метрах над этим самым уровнем, я размышлял, — что мы можем там увидеть через такое непроницаемое месиво туч и облаков? С другой стороны, радовало то обстоятельство, что корректность счета не вызывала никаких нареканий: вот мы, вот уровень моря, где-то рядом громада вулкана. Естественно, три лишних метра я учту при окончательном расчете. Всё конкретно, без дураков. А то ведь как получается, — мы говорим: «Высота пика Коммунизма в горах Памира составляет 7495 м над уровнем моря». Обратите внимание: чувствуете, какая неопределенность, условность системы счета скрыта за этими цифрами! Где мы? Где море? Где пик Коммунизма? Всё у черта на рогах. Я уж не говорю о том, что раньше этот пик вообще называли по-другому, — пиком Сталина. Хотя, если честно, я не вижу принципиальной разницы в этих названиях. Ну да ладно, пусть эту разницу ищет скалолаз с партийным стажем. А мы давайте-ка лучше вернемся к более простым и понятным вещам. Так вот, допустим, сидите вы дома в своей московской квартире и в ожидании закуски к уже поданным напиткам рассуждаете как бы между прочим, да хоть с тем же скалолазом с партийным стажем, о коммунистических высотах, в то время как точки отсчета этих высот удалены друг от друга на тысячи километров и располагаются в совершенно противоположных направлениях: одна к западу, к ближайшей от вас поверхности Мирового океана, — на уровне Балтийского моря, другая — к юго-востоку, в Средней Азии, а вы находитесь где-то посредине, стараясь примериться то к азиатским коммунистическим вершинам, то к приземленным, точнее, приводненным западным стандартам измерения этих заоблачных высот. Такое неудачное географическое месторасположение порождает уникальный, присущий только нам философский феномен, определяемый мною как русский перекошенный дуализм, исходным мотивом которого служит попытка скрестить в селекционном угаре нашу явную предрасположенность к восточно-азиатскому сознанию и наше тайное влечение к западно-европейскому бытию с его демократическими свободами и материальным благополучием. Вы, конечно, вправе возразить мне:

— А почему, собственно, перекошенный дуализм — русский, а не японский или южно-корейский? Ведь тем же японцам, с их азиатской ментальностью, в полной мере присущ современный материальный западный порядок!

Отвечаю:

— Вы совершенно нелюбознательны! Вас почему-то, должно быть по привычке, в первую очередь заинтересовал пятый пункт дуализма — его национальная принадлежность, а не ущербная перекошенность. И если всё же трагическая история его болезни вам не безразлична, я расскажу ее, но чуть позже. А сейчас я объясню вам, почему перекошенный дуализм — русский. Да потому, что японцы являются куда более последовательными материалистами, чем мы. Они, в отличие от нас, строго следуют диалектическому принципу единства содержания и формы, то есть их внутреннему азиатскому менталитету, скажем, рассудочной готовности к совершению над собой ритуального самосуда, гармонически соответствует внешняя азиатская оболочка — ну, там, желтизна кожного покрова, раскосость глаз и прочее. Русский же дуализм содержит в себе разнородные, эклектические элементы — азиатское духовное содержание и чем-то напоминающую европейскую материальную форму. Когда я говорю «чем-то напоминающую», я имею в виду не вульгарное подобие в каких-то внешних деталях туалета, которые тем больше придают нам сходство с иностранцами, чем больше мы напяливаем на себя западную «фирму»… хотя, не скрою, мужские сатиновые трусы, женские байковые портки и бесполая ватная телогрейка до сих пор не позволяют нам опускаться до бездумного и слепого копирования европейского стиля в одежде. Нет. Я имею в виду глубокое, содержательное сходство, отраженное в наших лицах. По аналогии с тем, как «глаза — зеркало нашей души», лицо — это начищенный до блеска самовар нашей души. Так вот, в редкие минуты покоя, преимущественно в период заморских круизов, подледной рыбалки или сбора грибов, в наших лицах при хорошем солнечном освещении можно разглядеть живость, открытость, улыбчивость, почти утраченную детскую способность удивляться. В такие мимолетные мгновения — так и хочется воскликнуть в переводе Н. Холодковского: «Мгновенье, прекрасно ты, продлись, постой!» — нас запросто можно перепутать с европейцами, от которых постоянно разит за версту идиотским довольством жизнью. В остальное время наши лица самобытны и неповторимы. В них читается история Государства Российского. Тут тебе и угрюмая строгость во взоре — отпечаток языческих культов и старообрядных традиций, а также суровых климатических условий и скудости пропитания; и плутоватый прищур глаз, унаследованный от коварных ордынцев — сборщиков княжеской дани; изредка встречается отрешенный, устремленный в пространство взгляд, достойный лика святых, чудотворцев, подвижников; вот лица веселые, обманчиво несмышленые, доставшиеся нам от балагуров, скоморохов, юродивых; наследие смутных времен — опричнины, бироновщины, ежовщины, андроповщины — отражается в затаенной пугливости и невыразительности мимики; от постсоветских времен наши лица вобрали в себя углубленную сосредоточенность как проявление постоянной готовности граждан к ежедневным пакостям со стороны государства путем объявления им дефолта по понедельникам, девальвации по вторникам, деноминации по средам, инфляции по четвергам и гиперинфляции по пятницам, так что на разгрузочные выходные дни выпадает констатация прострации по субботам и пролонгация этой констатации по воскресеньям.

Надеюсь, вы поняли теперь национальную специфику перекошенного дуализма, а также некоторое сходство и ощутимые различия его материальной формы по сравнению с западной.

Однако продолжим горовосхождение к означенному утопическому пику. Людям с такими лицами — многое по плечу. Ведь за их плечами такая история! Только нашему народу с присущей ему коллективной психологией мышления, подавившей под влиянием общинно-родовых и государственных интересов личностное сознание человека, оказались не чужды близкие ему по духу коммунистические идеалы, а также призывы к диктатуре, суровой плебейской расправе над эксплуататорами и массовому революционному террору. Большим подспорьем в этом благом начинании служил чудотворный лозунг: «От каждого по способностям — каждому по потребностям!» Неудивительно поэтому, что покорение заоблачных коммунистических высот превратилось у нас из шальной забавы в навязчивую идею, в повседневный сизифов труд. Увлекшись практической стороной этого бесполезного занятия, мы как-то подзабыли его духовное содержание, заложенное во всякой серьезной попытке человека преодолеть силы земного тяготения. Ведь горовосхождение — это выражение человеческой потребности в обновлении, в своем роде нравственном врачевании, самоочищении организма от земных шлаков. Мы отправляемся в горы, чтобы познать себя до самых потрохов, чтобы приблизиться к истинному совершенству, на пути к которому сбрасываем с себя тленный балласт мирских пороков, скверны всего земного, тщетной суетности будней в надежде на то, что впереди, уже на самой вершине, вот-вот перед нами забрезжит путеводным маяком всё тот же недостижимый высший смысл, нравственный идеал, абсолютный разум, — как угодно. Что касается материальной стороны дела, то, конечно, с такой верхотуры точка начала пути совершенно не просматривается, отчего мы остаемся в полном неведении относительно достигнутых нами духовных высот. Поэтому не следует забывать и о критериях оценки. И этими критериями служат пресловутые западные стандарты. Таким образом, оставаясь азиатами по духу, мы, тем не менее, стремимся жить по несвойственным нам прагматическим западным принципам, в основу которых положены протестантская этика и либерально-демократические ценности. Такая всеядность приводит нас к полному отрыву сознания от материи, дезориентирует во времени и пространстве, бессознательно подталкивает к обрыву — в пропасть. Причем наше сознание уже настолько далеко оторвалось от своего носителя, что самостоятельно странствует гордой имперской поступью по просторам цивилизации, демонстрируя всему миру свое величие, свою исключительность и абсолютную независимость от всех и каждого, и прежде всего от своей собственной материальной оболочки. В итоге от русского дуализма остается чистейшей воды идеализм, что равнозначно идеалистическому монизму. Поэтому нет в мире больших идеалистов, чем мы. Поэтому-то наш дуализм и перекошенный.

Благодаря дарованной нам «сверху» свободе слова, — а завоеванного кухонного свободомыслия мы и так никому не уступали, — обе эти взаимоисключающие доктрины усиленно насаждаются в наши головы в виде лозунгов патриотов о возрождении духовного наследия нации и призывов либералов к материальному благополучию посредством признания указанных ценностей. Но Россия — не место для брожения умов, раскачивать лодку в России — дурная затея, поэтому от сшибки этих двух радикальных течений, скорее всего, возникнет третья сила. И я заранее снимаю перед ней шляпу, ибо понимаю, какие заморочки ее поджидают: чтобы не отпугнуть Запад и либерально настроенных сограждан, ей придется перенять кое-что из риторики «правых»; чтобы заручиться поддержкой большинства избирателей, ей не обойтись без патриотических воззваний «левых» и заигрывания с церковью. Спрашивается: чего ради ей эта дурацкая нервотрепка? за каким чертом ее понесло во власть? Ответ вполне предсказуем: исключительно ради самосохранения нации и выживания государства. А для этого нужно вернуть потерявшей управление лодчонке прежний курс и держать его впредь аккурат посередке между восточным и западным берегами. Кому-то этот пролив покажется безбрежным океаном, а я в нем вижу — всё то же застойное болото, которое, по-видимому, и является естественной средой нашего обитания. Остается уповать только на чудо и непознанные еще законы природы, с помощью которых барон Мюнхгаузен, схватив себя за волосы, выбрался вместе с конем из болота.

— Ну вот, опять всё мрачно и нет никакого выхода, — с гнетущей печалью заключаю я, и тут же обращаюсь к себе с вопросом, который, наперекор всем правилам грамматики, переношу уже в следующий абзац:

— Откуда в тебе столько ядовитого пессимизма? «Застойное болото» — скажешь тоже! А где, по-твоему, клюква с морошкой может расти, как не на болоте! А брусника! А черника с голубикой! Любишь вареники с голубикой? То-то же! Болото — это неотъемлемая часть российского пейзажа, к которому, как к родниковому источнику, освежающему своей чистотой и прохладой, тянется исстрадавшаяся душа пессимистически настроенного интеллигента, утратившего связи с самодовольным Отечеством, но сохранившего глубокую привязанность к своей тишайшей малой Родине. Чем сиднем сидеть в своей московской квартире, пошел бы лучше подышать свежим воздухом. Давай, развей свою унылую тоску, нечего кукситься, бери лукошко, надевай резиновые сапоги…

— Да я и так их на Родине почти не снимаю.

— …вот и замечательно, только время сэкономишь. Отправляйся-ка ты, братец, на прогулку по окрестностям малой Родины. Сначала пойдешь вдоль деревни, за молодым подлеском свернешь направо, и дальше так потихоньку начинай забирать в глубь леса, но не сильно, чтобы не пропустить просеку, ведущую к старому ельнику. Как дойдешь, отдышись, перекури чуток, а уж после не спеша, маленькими шажками, обходи его с краю. Только теперь уж гляди в оба. Ну куда ты погнал-то? Не видишь, что ли? Вот, смотри, в зеленом мху прячутся еловики, поэтому ступай осторожно, не придави ненароком, хотя, конечно, такую яркую шляпку трудно не заметить. А когда уж заметил, умерь волнение и медленно опускайся возле гриба, не забывая при этом поглядывать по сторонам, и как увидишь еще один, а чуть впереди и третий, тогда уж спокойно садись на корточки и двумя руками заваливай мох, — а он такой мягкий, высокий! — добирайся до основания ножки, и так аккуратно, под самый корешок, срезай ее ножичком, — или ты предпочитаешь выдергивать? — и вот он, красавец, уже у тебя в руках, переливается своими бурыми оттенками от красноватого до каштанового на гладкой сухой шляпке и напоминает о соседях, чтобы ты и их случайно не забыл. Да как уж тут забудешь! Лично я скорее налоговую декларацию забуду подать, чем тут их одних оставить. А на обратном пути обязательно заверни на старую сосновую проселочную дорогу. Вот тут уж будь очень внимателен, потому что гриб здесь стоит ростом с мизинец, этакий крепенький мужичок с ноготок, как раз целиком предназначенный для маринада. Поэтому в таком месте лукошко лучше поставить, сесть на землю, закурить сигаретку и, как из бинокля, плавно переводя взгляд от одного пятачка к другому, осмотреть весь участок подле себя, отмечая в памяти все пупырышки боровичков над землей. Неудачным можно назвать тот день, когда корзинка окажется заполненной только наполовину. Ну, так это не страшно, ведь завтра ты отправишься в другое место — в березовую рощицу у развилки трех тропинок. А сегодня тебе еще надо успеть перебрать грибы, воды натаскать, затопить баньку, попариться, посиживая в перерыве между первым паром и вторым заходом в обмотанном вокруг бедер полотенце с цигаркой во рту на собственноручно сколоченной лавочке под высокой березой и мелким орешником. А там уж, глядишь, и местные алчущие жители подтянутся со своими наболевшими проблемами касательно судьбы основного вопроса философии и участи оборотных средств. И так с чистым телом и просветленной душой, коротая наступающий вечер в лучах предзакатного солнца за плавным течением благочестивой беседы на вечную тему бытия и сознания, уговоришь ты с ними бутылку беленькой, чтобы завтра поутру проснуться помолодевшим и с новыми надеждами на то, что уж в березовой рощице у развилки трех тропинок тебе непременно повезет. И пока твоя Мирыч будет еще спать, можешь побродить до завтрака с полчасика за околицей в сосновом бору в поисках проклюнувших за ночь боровичков, чтобы, придя домой, сунуть их под нос этой соне и разбудить ее восхитительным ароматом утренней лесной росы, настоянной на грибной свежести.

— Ну а если, как ты говоришь, повезет мне только завтра, в березовой рощице у развилки трех тропинок, тогда, спрашивается, на кой ляд мне сдался сегодня какой-то вулкан на Канарах?

— Э, не скажи, — отвечал я себе же. — Вулкан — дело хорошее, и слава богу, что он попался тебе на пути. А то бы так и ковырялся в своей березовой рощице у развилки трех тропинок. Ведь ты со своим счастливо-идиотским выражением лица, шастая с азартом грибника по окрестностям малой Родины, совершенно выпадаешь из общей картины, не вписываешься в страдальческую панораму истории большой Родины. А ведь уже не мальчик! Пора бы и о душе подумать. Боровички и подлещики, дружок, — это всё будничные, умилительные суррогаты душевного равновесия, так сказать, равнинный эрзац умиротворения духа. Только в борении с собой, преодолев соблазн душевного комфорта и свои многочисленные слабости, изведав испытания на долгом восхождении к вершине, ты, быть может, сумеешь хотя бы на йоту приблизиться к постижению тайны, что скрывается за бесконечным и благородным стремлением человека к нравственному совершенству, познанию истины, самого себя, в конце концов.