Чтение онлайн

Подробный рассказ о Гемониях находим у Тацита. «Возбуждённый этими [524] казнями, он [525] велит умертвить всех, кто содержался в тюрьме по обвинению в сообщничестве с Сеяном. Произошло страшное избиение, и на Гемониях лежало несметное множество убитых обоего пола, знатных и из простого народа, брошенных поодиночке или сваленных в груды. Ни близким, ни друзьям не дозволялось возле них останавливаться, оплакивать их, сколько-нибудь подолгу смотреть на них: сторожившие их со всех сторон воины, внимательно наблюдая за всеми, так или иначе проявлявшими свою скорбь, неотступно следовали за разложившимися телами, пока их волочили к Тибру. Они уплывали вниз по течению, или их прибивало к берегу, и никто к ним не притрагивался и не предавал их сожжению». [526]

Сбрасывание тел казнённых в водоём было, по-видимому, отдалённо подсказано древними представлениями о том, что текучая и морская вода очищали преступника от совершённого им деяния (ср.; [527] [528] ). Овидий, правда, в этой связи недоумевал:

Это недоумение поэта особенно понятно, если учесть, что тела казнённых порой намеренно сбрасывали не в хрустально чистую родниковую или речную воду, которая в глазах римлян была символом бессмертия, [530] а в зловонные канализационные стоки (см., напр.. [531]

Попутно отметим, что Гемонии служили местом расправы не только над людьми, но и над статуями личностей, ненавистных толпе. По рассказу Тацита, «толпа потащила статуи [532] Пизона к Гемониям и разбила бы их, если бы по приказанию принцепса их не спасли и не водворили на прежние места». [533]

Единственно надёжным средством избежать горькой участи незахороненного в пору массовых расправ было только самоубийство. Как рассказывал Тацит, «в Риме, где непрерывно выносились смертные приговоры, вскрыл себе вены и истёк кровью Помпоний Лабеон…; то же сделала его жена Паксея. Готовность к смерти такого рода порождали страх перед палачом и то, что хоронить осуждённых было запрещено и их имущество подлежало конфискации, тогда как тела умертвивших себя дозволялось предавать погребению и их завещания сохраняли законную силу…». [534]

Брошенное на месте казни тело становилось лакомой добычей коршунов, воронья и бездомных псов, «пернатым и собакам обречённое», как округлённо выразился поэт, [535] несомненно, вслед за Гомером, [536] в эпоху которого такая формула судя по всему, уже стала общим местом поэзии.

Тот же Гораций, сетуя на шум и суету римских улиц, ворчал: «Мчится там бешеный пёс, там свинья вся в грязи пробегает…». [537]

Колоритные подробности древнеримской собачьей жизни находим у Светония: «Однажды, когда он [538] завтракал, бродячая собака принесла ему с перекрёстка человечью руку и бросила под стол». [539] По свидетельству Цицерона, нападение бродячих собак на непогребённые тела было нередким явлением. [540] Бездомные псы не брезговали и телами законопослушных римлян. Так, при обрядовом сожжении умершего астролога Асклетариона «внезапно налетела буря, разметала костёр, и обгорелый труп разорвали собаки…». [541]

Тела казнённых нередко подвергались обезглавлению, иногда также — также отрубанию рук.

Так поступили, в частности, с самим Цицероном. По рассказу Плутарха, когда слуги несли числившегося в проскрипционных списках Цицерона в носилках к берегу моря, где его ждал корабль, на котором он должен был спастись от преследователей, «подоспели палачи со своими подручными — центурион Геренний и военный трибун Попиллий, которого Цицерон когда-то защищал от обвинения в отцеубийстве. <…> Цицерон услыхал топот и приказал рабам остановиться и опустить носилки на землю. Подперев, по своему обыкновению, подбородок левою рукой, он пристальным взглядом смотрел на палачей, грязный, давно не стриженный, с иссушённым мучительной заботою лицом, и большинство присутствовавших отвернулось, когда палач подбежал к носилкам, Цицерон сам вытянул шею навстречу мечу, и Геренний перерезал ему горло. <…> По приказу Антония, Геренний отсёк ему голову и руки… <…> Голову… и руки он [542] приказал выставить на ораторском возвышении… [543] к ужасу римлян», [544] которые, по словам Флора, «не могли сдержать слёз» [545] (этот сюжет с некоторыми неточностями изложен в книге; [546] по другой, более распространённой версии, у Цицерона отрубили не две руки, а только правую, писавшую филиппики против Марка Антония, см.; [547] ; [548] . [549]

Казнь Цицерона и злобное надругательство над телом этого великого человека вызвали гневное осуждение со стороны крупнейшего древнеримского поэта Марциала, который без обиняков назвал Марка Антония «безумцем» (см.. [550]

Отрубленные части тела в таких случаях служили вещественным доказательством исполнения казни, объектом удовлетворения мстительного чувства и посмертного глумления над врагом, а также для устрашения ещё не сломленных противников.

Иные считали даже зазорным покинуть место казни без мясницкого трофея. По словам Лукана,

Кое-кому и этого казалось мало — они исступлённо издевались над самими отрубленными головами или наслаждались их созерцанием. Так, голова казнённого императора Гальбы была истыкана гвоздями и жестоко изуродована: [552] у неё отрезали нос и уши. [553] (Нелишне заметить, что такому изуверству не были чужды и греки [554] ). Рассказывают также, что Марк Антоний поставил принесённую ему голову Цицерона на обеденный стол, дабы насладиться этим зрелищем, [555] а его жена Фульвия стегала мёртвую голову бичом [556] и колола ей язык булавками. [557] Печально прославившийся своими доносами Марк Аквилий Регул (см., [558] , [559] см. также главу 5-ю «Клеветники и доносчики»), увидев принесённую мёртвую голову оклеветанного им Гая Кальпурния Лициниана Пизона (приёмного сына императора Гальбы), в злорадном порыве кинулся к ней и «яростно впился в неё зубами». [560]

Дать же пинка отрубленной голове или мёртвому телу поверженного супостата иными вообще расценивалось как банальная производственная гимнастика (см., [561] а весело поиграть с мёртвой головой в футбол римскими воинами и примкнувшими к ним угнетёнными рабами (см. [562] считалось оздоровительным спортом. Сделать же почётный круг с отрубленными головами супостатов было даже похвальным: «Спустя день к нему [563] были доставлены попавшие в плен Марций и Карина. И их обоих, хотя они и были римляне, Сулла не пощадил, а убив, отослал их головы в Пренесте к Лукрецию, чтобы он пронёс их вокруг стен города». [564]

В уже цитированном романе Роберта Грейвза «Я, Клавдий» рассказывается: «Среди жертв этого [565] морского сражения был самый удивительный участник триумфальной процессии Калигулы — Елеазар, парфянский заложник, самый высокий человек в мире — рост его равнялся одиннадцати футам. < … > Калигула велел сделать из его тела чучело, нарядить в военные доспехи и поставить у дверей своей спальни для устрашения убийц». [566] Мы не располагаем документальными свидетельствами об этом эпизоде, но если он даже и плод фантазии писателя, то сочинён в полном соответствии как с бесчеловечными обычаями того времени, так и с людоедскими повадками шизанутого Калигулы.

Циничное презрение к мёртвому телу, бесспорно, выработалось у богобоязненных римлян не без развращающего влияния непрестанных боевых действий, в ходе которых массами мучительно гибли беззащитные мирные жители. Вот только один из эпизодов, рисующий «зачистку» Карфагена римскими вояками: «…огонь сжигал всё и перекидывался с дома на дом, а воины не понемногу разбирали дома, но навалившись всей силой, валили их целиком. От этого происходил ещё больший грохот. И вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мёртвые, и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов; одни из них раненные, другие полуобожжённые испускали отчаянные крики. Другие же, падавшие и сбрасываемые с такой высоты вместе с камнями и горящими балками ломали руки и ноги и разбивались насмерть. Но это не было для них концом мучений: воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами и крючьями убирали упавшее и освобождали дорогу для проходящих войск; одни из них топорами и секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мёртвых, и ещё живых, таща их как брёвна и камни или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнившим рвы. Из перетаскиваемых одни падали вниз головой и их члены, высовывавшиеся из земли, ещё долго корчились в судорогах; другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землёю, так что лошади, пробегая, разбивали им лица и черепа < … >; всё это вследствие спешки делало всех безумными и равнодушными к тому, что он видели». [567]