Чтение онлайн

Очередь проходит мимо двух покосившихся металлических столбов, потом перетекает на поле с камнями. Их сотни, большинство отполированы, некоторые шершавые. Кое-какие имеют письмена, цифры, кавычки. Также тут и там разбросаны кресты, наклоненные под тупыми углами или опирающиеся на один луч. Все они дрожат. Эта картина удивляет его. В бывшем Виль-Эмиле кладбище исчезло почти сразу же.

Перед глазами восставшие из могил. Человеческие тела в призрачных лохмотьях, тяжелой поступью бродящие по территории. Они падают, возрождаются, падают, возрождаются. Оглядывают землю, словно ищут, как вернуться в нее. Когда призрак выбирает камень, он наклоняется, фыркает, взгромождает его на одно плечо. Если позволяет равновесие, вытирает лоб. Потом собирается с силами, разворачивается, топает прочь. Никаких колебаний. Никаких угрызений совести. Недвижные мертвецы служат мертвецам, которые не могут перестать двигаться.

Но вот что его удивляет. Почему эта работа не контролируется? Правительством или сильными мира сего. И почему не поставлена на коммерческую основу? Почему здесь нет грузного человека, положившего обе руки на кассу с закрытой крышкой? Он одергивает сам себя. Бесплодное любопытство. Нет причины это контролировать. Почему эти камни предпочтительнее других? Просто бери бессмысленные глыбы, используй их как хочешь, и делу конец. Камень — это не камень, а потом снова камень.

Так и с ним самим. Он превращается в камень. Становится твердым, компактным, мертвым, как минерал. Он останавливается, наклоняется, поднимает одного из своих сородичей. Прижимает его к животу обеими руками. Не чувствует ничего, кроме сокрушительного веса. Претворяет камень в бремя только физическое.

Когда он плетется назад в город, начинается дождь, шлепающий большими каплями. На такой истершейся до дыр дорожке вибрирующие люди перед ним больше не являются проводниками или маскировкой, только мешалками пенистой грязи. Она углубляется. Он уклоняется от скользкой темной трясины, при следующем шаге его нога неожиданно ступает глубоко в топь, он, согнувшись пополам, прыгает вперед, изгибает спину, чтобы перехитрить боль в позвоночнике, камень вываливается у него из рук. Падает на торец, стоит прямо три, четыре неправдоподобные секунды, шлепается на землю. На его опорках еще больше грязи.

Он перегруппировывается, смотрит на свой камень, угнездившийся в раскисшей земле. Дождь отскакивает от него веером, образуя короны. Между падающей с неба водой и стекающей с камня мутью он видит надпись по-французски, высеченную на серо-черном лице валуна. Все знаки почти облезли. Раньше он их не замечал.

Невероятно. Как же он мог проглядеть это?

Неважно. Он должен идти дальше, освободить дорогу другим трудящимся мужчинам. Один из них уже всего в нескольких шагах позади него, шатается, обхватив руками ношу, в три раза превышающую объем своей груди.

Он приседает, подсовывает пальцы под мокрый тяжелый камень, чувствует, как липкая грязь пробирается ему под ногти, несмотря на обмотки для рук. Он прочно упирается ногами в землю, поднимает камень, со звуком «оп» пристраивает его на плече. Ощущает, как дождь стекает с камня, хлюпает вокруг шеи.

Он шагает дальше под водопадом с небес. Поверх временно уступившей грязи. Надгробная надпись повернута к нему.

На обратном пути к особнякам он роняет камень одиннадцать раз. Он начал считать после четвертого падения, решив в терапевтических целях наглядно показать себе собственную слабость.

Дождь прекратился, но тропа осталась грязным месивом. В веренице позади и впереди него никто из надрывающихся мужчин, отягощенных камнями, не может стереть с лица капли дождя. Когда влага перемешивается со скользящей по щекам пылью, кажется, что лица тают.

Он совершает еще два похода на кладбище и обратно, прежде чем жадно глотающие воздух легкие и безжизненно висящие руки убеждают его, что больше он идти не может. Он стоит у самой ограды, окружающей территорию особняков. Поясницу прошивает боль, в левом колене стреляет. Мужчины и мучения неразделимы. Его удивляет, насколько знакома ему эта процедура. Отворачиваешь лицо от жандарма, получаешь печать, бросаешь камень у многоэтажного дома. Отступаешь в сторону, давая дорогу каменщику, смотришь, как он карабкается наверх, быстро толкает камень к наружной стене, уже подпертой десятками других камней. Камненосы падают без сил возле главных ворот, их тела распластаны, хрустят, согнуты полумесяцем и подергиваются. Тут же стоят ящики с папайей и бананами, до того перезревшими, что их сняли с продажи и раздают бесплатно. Дети, таскающие камни в половину веса их тела, будки для использованных перчаток, которые пойдут в переработку. Повсюду, вдоль и поперек, одно и то же. Современная островная классика. Принесшая ему за все часы надсадного труда тридцать два флорина.

Он поднимает правую руку, потом левую, потягивается усталым телом. Потом он слышит что-то необычное. Это музыка. Он поворачивается к ближайшему особняку, смотрит на него сквозь решетку ограды. Откуда-то из-под щипца на втором этаже дома звучат струнные инструменты. Они выпевают сладкие, мелодичные звуки, длинные строки, которые соединяются в целый рассказ, быстро перемешиваются, машут на прощание трелями, насквозь пропитанными духом девятнадцатого века. Потом музыка прекращается — унесенная ветром или остановленная кем-то. Обладателем стереосистемы. Тем, у кого есть занятия получше. Вот она и исчезает, каждая нота. Возвращается землерев. Ужас как быстро.

Ему интересно, спокойно ли в особняках, полностью ли каменные подпорки сводят сотрясение на нет. Есть ли там миски с молоком и расклад рамми на столе. Обувь, стоящая на месте, и стираное белье, которое сушат, накинув на открытые двери. Может быть, полы подвешены на гидравлике и потому парят. А края окон замазаны шпаклевкой. Чтобы не трескались.

Однажды в распределителе в бывшем Виль-Эмиле он подслушал человека, разговаривавшего с самим собой. Нижняя часть его тела была такой тощей, что вместо леггинсов мужчина носил зеленый джемпер, весь в зацепках. Тот человек говорил, что все люди из особняков покинули остров или, как ни странно, их никогда там не было. Почему человек-нитка так думал? Ни одно из этих утверждений нельзя доказать. Обоим не хочется верить. Особняки дают людям работу, а это уже немало. Их обитатели совершают благодеяние.

На следующее утро он рано встает и облачается в доспехи. Торопливо направляется в бывший Мажино, складывая постель уже по пути. После очередного бумса правое бедро вопит с небывалой силой. Прямо над коленом сосредоточена кинжалообразная глубокая боль.

В городе впечатление бесплодности не изменилось, а вот жители — и да, и нет. Он говорит себе, что это, должно быть, другие люди, но они мечутся и бьются в судорогах точно так же, как и все остальные. Все носят такое же покрытое коркой грязи защитное снаряжение и/или лохмотья. Большие заброшенные пространства усеяны лоскутами брезента, фрагментами гипсокартона, металлическими деталями, вероятно вырванными из скамеек, клочками травы, чем-то еще. Перекошенный человек сидит на движущейся земле среди тряпичных обмоток и железных инструментов для починки опорков. Другой, закутанный в полиэтиленовую пленку, стоит прикованный к месту, крутясь во все стороны, но не двигая ногами. Он, вероятно, не видел, или забыл, или не обратил внимания на знак, советующий: «Не носите шипованную обувь».

Он с трудом пробирается через пыльную бурю, непрестанные землестоны — которые здесь визгливее, чем в бывшем Виль-Эмиле, — к местному распределителю. Как и всюду, это разбитое на квадраты пространство, товары лежат в корзинах, в проходах несколько ползающих людей. Он выбирает фундук, гуавы, морковь, другие припасы, одновременно крепкие и легкие в переноске. Нагружает одинаково рюкзак и нагрудные сумки. Позволяет себе ощутить иллюзию равновесия на секунду, две.

Снаружи он останавливается, оглядывает мусор бывшего города, засыпанный пылью, болезненно желтый. Собирается с силами для отбытия. Закрывает глаза, приставляет согнутые ладони к носу, делает глубокий вдох. Удар снизу не вызывает сильных эмоций.