Чтение онлайн

Когда его каппа ударяется о камень, он чувствует облегчение. Он больше не может падать. Это избавит его от дальнейших ушибов. Убережет от боли в передних зубах. От оглушающего шока, отдающегося вниз по позвоночнику.

План на будущее ясен. У него нет другого выбора. Он будет скитаться. Бродить бессистемно. Полагаться на интуицию и ощущения, для чего не нужно ни карты, ни подготовки. Лишь чистый инстинкт, чтобы исполнить задуманное. Планирование, ожидания, экстраполяция — с этим покончено.

И никакой цели. К чему она? Что здесь цели? Источники страданий. Иллюзии, претворяющиеся в реальность посредством их способности причинять боль. Неисправности воображения. Он говорит себе, что оазис устойчивости можно обрести, если не слушать собственные мысли.

Если он плывет по течению, если допускает власть случайности, значит, отрицает господство землетрясения над своей жизнью. Оно сделается его союзником, будет работать на него, толкая туда, куда он хочет идти. То есть куда угодно. Энергия толчков станет его энергией, сила противодействия — катализатором. Укрепляя его кредо, подтверждая его достижения. Его больше не будут сбивать с пути. Только указывать направление. Все движения станут его движениями, причем имеющими ценность.

Когда он шаг за шагом передвигается вперед и грудь ударяется о левое калено, правая нога резко разворачивается назад и его крутит вокруг своей оси. Он тяжело приземляется на поясницу, потом вскакивает, прыгает на месте в надежде наказать калено. Падая после очередного оглушительного удара, он срывает обмотки с правой руки. Рука вопит из-за глубоких ссадин и кровавых ран. Он ищет дерево, что угодно, чтобы удержаться, это Q3…

Он проклинает землю. За то, что она под ногами. За то, что вечно готова стать источником его боли. Глупости, говорит он себе. Вся эта логика, это пошлое негодование. Он должен быть благодарен за наличие земли. За остров. Он должен любить ее. Земля ловит его, когда он падает.

Он говорит себе, что доберется туда. Он найдет то единственное место, где может находиться. Место, где умозрительное/приблизительное/неопределенное уступит хорошему. Где землепахтанье и гремучие слова стихнут. Он говорит себе, что это место само по себе будет обладать огромной силой. Силой обучения и понимания. Он говорит себе, конец есть понимание и начало. Нужно только встать на один раз больше, чем падаешь.

Он взбирается по поросшей травой скале, идет вдоль ее края, скользит по едва заметному уклону. Пересекает широкий скальный слой на четвереньках, говорит себе, что это нельзя назвать ползаньем. Он идет через бывшую парковку, не в силах смотреть на следы параллельных линий, которые когда-то определяли порядок расстановки машин. Какие надежные, прочные линии, даже когда они медленно разлагаются. Парковка так далеко от всего на свете, что он не может представить, для чего она использовалась.

Щелчок и остановка. Оранжевоволосая женщина в расстегнутом пиджаке без рубашки подошла к машинке, и открыла круглую дверцу, и вынула разноцветное. Он стоит в десяти футах, и его обдает вырывающимся из нутра механизма жаром. Сухим, пахнущим затхлостью и заставляющим глаза чесаться. Они сидели в прачечной самообслуживания на тонких пластиковых стульях, убаюканные гулом и круговыми движениями центрифуг. В Ратгерсе, штат Нью-Джерси. В среду днем. Отец вещал про ад.

— Знаешь, у этого понятия блестящая родословная, — сказал отец. — Хм… тебе известно, что такое «родословная»?

— Пока нет.

— Ладно. Посмотри в словаре.

Он вынул блокнот и ручку. Записал на слух.

— Сдается мне, негативное отношение неизбежно и проистекает из нашего страха перед землей, — продолжил отец, — который успешно используется сильными мира сего. — Отец оперся локтями о колени и смотрел в пол, на прилипшие островки жвачки и потертости. — Потом слово приобрело лирический оттенок, — сказал отец. — Сартр произнес знаменитую фразу: «Ад — это другие». — Отец повернул к нему голову. — Слышал такое?

Он кивнул.

— Хорошо.

На самом деле он не слышал.

— Менее известны, — продолжил отец, — слова Достоевского: «Ад — это страдание о том, что нельзя уже более любить». Вот это ты вряд ли слышал.

Он помотал головой.

— Хорошо. Но если ты…

— А разве они, эти утверждения, ну, не противоречат немного друг другу? — спросил он. — То есть, если ты согласен с первым, ты не можешь согласиться со…

— Ну, почти, — сказал отец и улыбнулся, потом поерзал на стуле. Тонкие металлические ножки скрежетнули по полу.

— Они наполовину верны. Оба утверждения. Нужно сложить их вместе, чтобы докопаться до правды. Или, по крайней мере, до такой правды, с которой я могу смириться. Ад есть невозможность любить других людей. — Отец нырнул внутрь себя и принял задумчивый вид. Пучковатые брови. Потерянный взгляд. Переплетенные пальцы. Потом проговорил: — Итак, что скажешь?

— Это хорошо, — произнес он.

— Ладно, — сказал отец. — Видишь, я умнее, чем Сартр и Достоевский.

Он видел число «41» пунктирным золотом на дисплее стиральной машины. Количество минут до завершения программы. Он подумал, не останутся ли они здесь еще дальше среди горьких запахов и молчаливых людей, решающих кроссворды, занимающие целые страницы в брошюрках. Чтобы воспользоваться сушилкой. Иногда они просто забирают свои вещи влажными.

— Ты же знаешь, что я шучу, — сказал отец.

— Конечно, — ответил он.

В прачечную вошла женщина, как будто окунувшая руки в татуировки. Она скинула свой рюкзак на стол, постоянно засыпанный стиральным порошком, и начала вынимать носки, майки и трусы. Ей было все равно, что чужие их увидят.

Он надеется, что, ударившись локтем о землю, не вывихнул плечевой сустав. Он встает, делает круговое движение рукой, дважды, трижды, пережидает внезапный, но быстро отступающий земной толчок. Он говорит себе, что с плечом все в порядке. Боль есть только боль.

От этих ударов по локтю снизу снаряжение защитить не может. Структурная уязвимость. Их несколько. На сегодня они все ему знакомы. Он поправляет себя. Ему знакомы те, что ему знакомы. И все. От этой мысли ему грустно. Его понимание старается скрыть недостаток понимания. И бессильно остановить отдельно взятое падение.

Была зима. Порывы дождя со снегом обжигали им лица, когда, наклонившись вперед, они шли по улице. Стоял день, но было темно. Мимо пробирались машины с колесами, покрытыми шипастыми коронами. Они шкворчали. Пальцы у него на руках и на ногах немели от холода. Непарные варежки.

Они шли в закусочную. Мать решила больше не «пережидать, пока уляжется». Но он знал, что она хочет кофе. Дома она кофе не пила.

— Ах, хорошо, — сказала мать, отхлебывая.

Она сняла зеленую шерстяную шляпу и перчатки. Они сидели на диванчиках за серым столом, потускневшим, видавшим виды, со щербатыми алюминиевыми краями. Вдоль ближайшего прилавка, возле стеклянных витрин с пирогами и чудовищных размеров кексами, стоял ряд пустых барных табуретов. Было много яркого света и много блеска. Таблички на стене ликовали ценами. Но в кафетерии было безлюдно. В такую погоду народ сидит дома.