Чтение онлайн

Всего два-пять-семь человек ждут возле проволочного ограждения. Высокий, десять футов, забор каким-то образом стоит, простираясь в обоих направлениях далеко, туда, где ни один из обитающих с этой стороны никогда не был. Ворота открыты, но никто не входит. Я часто дышу, весь склизкий и липкий от пота. Но пячусь и ныряю за дерево, чтобы убедиться, что меня не видно. Вероятно, это излишне. Жандарм меня не заметит. Он очень занят тем, что пучит глаза и нацеливает их на людей в очереди. Ему положено следить за соблюдением тишины.

Теперь вопрос. Положить камень на землю или держать его в руках? Если положишь, придется снова его поднимать. А если держать, надежда только на то, что благодаря случайным сокращениям мышц он покажется легче. Я бросаю камень. Как будто у меня был выбор. Камень задевает мизинец правой ноги. Я слышу разъяренный голос. Не успел отпрыгнуть. Ты не успел.

Но ничего страшного. Боль не смертельная. Потом жжение.

Бросая быстрые взгляды, слежу за очередью у забора. За медленными полушагами ждущих людей. За их остановками. Их туниками, похожими на стекающий свечной воск. Одно тело падает. Так и остается лежать. Локтями вверх. Жандарм вздымается и хватается за свой поручень. А позади него — молчаливые трех- и четырехэтажные дома, под крышей.

Очередь сокращается до двух человек, но затем мимо меня проталкивается какой-то парень, и их становится трое. Ну и хамство. Но ладно. Я правильно сделал, положив камень на землю. Теперь у меня больше времени сосредоточиться и обуздать свои журчащие нервы. Подготовиться войти.

Очередь уменьшается до одного последнего эскиза человека, прижимающего к груди камень и шатающегося вперед-назад. Я приседаю, сую пальцы в почву, выдергиваю из нее своего спутника и иду.

Через пятнадцать шагов я покачиваюсь, как будто силы мне изменяют, затем останавливаюсь и поднимаю камень, позаботившись о том, чтобы руки заметно дрожали. Опуская камень на плечо, я прикидываюсь, будто ноги у меня подгибаются и я чуть не падаю на землю. В профиль, чтобы жандарм не мог этого не заметить.

Потом я приближаюсь к посту охраны. Прячу лицо за лежащим на плече камнем, не поворачиваюсь к жандарму и ничего не говорю. Ему скучно, лениво, он и сам трясется. Он не станет прикладывать усилия, чтобы разглядывать меня. Я слышу, как он пыхтит и хватается за поручень, потом слышу, как его ноги перестают взбивать землю. Он снова обретает устойчивость. Через несколько секунд я чувствую толчок. Жандарм ставит печать на мой камень.

ОСОБНЯК ЧЕТЫРЕ, МАЛЫЙ, — говорит он.

Я быстро прорываюсь мимо и рысью устремляюсь к указанному дому. Сердце успокаивается, даже несмотря на то, что я двигаюсь быстрее.

Я прохожу мимо водоноса, склонившегося под углом сорок градусов под конусами, наброшенными ему на плечи. Какой-то мужчина распростерся в медальоне почерневшей от пота земли. Дети сгибаются полугоризонтально под камнями, крест-накрест пристегнутыми к их спинам. Я тащусь к прорабу и кладу свой камень у его ног. У меня уходит десять секунд на то, чтобы отдышаться, расслабить мышцы и с хрустом выпрямиться. Я сгибаю и разгибаю руки, чувствуя, как восстанавливается кровообращение, из уголка глаза сочится благо, или нет, влага. Я говорю себе: расслабься. Теперь можно. Только тогда я замечаю, что миротряска снизилась до уровня Q1.

Прораб высокий и довольно упитанный, борода — серое облако, заржавленное пылью. Он смотрит на мой паданец, ничего не говорит, соскребает печать и отступает в сторону. Подбегает каменщик. Он приседает, на мгновение теряет почву под ногами, чуть не опрокидывается, затем уносит камень.

Особняк четыре — дом с тремя щипцами, по одному на каждой стороне, что я видел. Здание в три этажа стоит неколебимо, увенчанное панковской прической из угловатых крыш и крутых фронтонов. Стены из тяжелого известняка, за окнами-бифориями бездонная темнота. Посередине фасад опоясан фахверковыми конструкциями, находящимися в целости и сохранности.

Сейчас каменными опорами укрепляют восточную сторону особняка. Контрфорсы уже достигают низа оконных проемов третьего этажа и тянутся в форме лекала на двенадцать — четырнадцать футов от наружной стены. На одном камне видна полустертая, размытая овальная эмблема, которая когда-то висела у входа в наше почтовое отделение.

Рабочий, таща мой камень, прокладывает себе путь по уклону. Время от времени он опускает мой камень на расположенную уступами кладку и использует его как опору для следующего шага. Ни разу он не крякнул. Меньше чем через минуту каменщик останавливается, поднимает мой валун над головой и сжимается под ним, как пружина. Дрожа от натуги, он возвращается в вертикальное положение, поднимает руки, рукава при этом соскальзывают ниже локтей, и задвигает камень на верх склона. Потом двумя руками толкает его в выемку. Никакого раствора или цемента. Существующая конструкция из валунов и скальных обломков удерживает мой камень на месте.

Ловко, как обезьяна, каменщик слезает на землю. Убегая, перепрыгивает через человека с голым торсом, сбитого колебаниями земли с ног, и приближается к прорабу у северного фасада соседнего особняка. Первый прораб продолжает смотреть на мой камень в опорной стенке. Я говорю себе, что сейчас он, возможно, оценивает его с эстетической точки зрения. Он кивает и поворачивается ко мне. Хмыкает и моргает, давая понять: дело сделано. Открывает свой денежный ящик и водит внутри двумя пальцами. Выуживает и протягивает мне грязные темные монеты — четырнадцать флоринов. Потом отворачивается, чтобы принять следующий паданец от мужчины с белой дымкой волос, которому на вид лет семьдесят. Тот проворно вертится, совершая короткие суетливые движения. Под мешковатой, пропитанной влагой одежей на спине проступают рельефный костяк и выпуклые мышцы. Он наклоняется, и я вижу, что он притащил два камня. Два больших камня.

Я исчезаю из поля зрения прораба. Он стоит, обвив рукой поручень, и смотрит, как другой каменщик взмащивается на груду камня. Обувка рабочего, бежевая тряпка без подошвы, цепляется за края камней. Взрастает твердый холм. Щебень дождем брызжет вниз. Четырнадцать флоринов.

Другие заботы. Рюкзак и нагрудная сумка съехали влево, и внутренние края их лямок врезаются мне в шею. Я повожу плечами и подпрыгиваю, и вещмешки размещаются ровно. Тогда на первый план выступает глухая боль в коленях. Она пухнет и гложет выпуклую кость изнутри. Неважно. Не обращать внимания. Забыть.

Я отхожу от особняка, поворачиваюсь и смотрю на его ошеломительно длинную тень. Для такого размаха потребовалось только три этажа. Два рабочих проталкиваются мимо, стискивая камни, разбрызгивая пот, и я разворачиваюсь и продолжаю путь к Западным воротам. На выход с территории особняков очереди нет, хотя пять или шесть камненосов спят или лежат без сознания вдоль внутренней стороны забора. Возле них на земле стоит вибрирующее корыто, где осталось воды не больше, чем в луже. Широкий деревянный черпак, подвешенный на шнуре и бьющийся о землю, изглодан вдоль всего края.

А вот и лазейка. Жандарм отвлекся на человека, который сложился, как штангенциркуль, и кашляет, кашляет. Я выскальзываю за ограду.

Осталось еще восемьдесят, девяносто минут дневного света. Я могу успеть в распределитель, надеюсь. Запастись едой. Добыть новый запястник, пока левый не треснул полностью, что неминуемо в ближайшие дни. Всегда лучше заменить что-то, не дожидаясь повреждения и его последствий.

Я иду дальше, почти опрокидываюсь при первом же шаге. Опираюсь на правую пятку и машу руками, как мельница, чтобы восстановить равновесие, затем выбрасываю туловище вперед. Головокружительное мгновение. Верчение солнцелучей вокруг. Я останавливаюсь, хватаю ртом воздух, и вытираю лицо, и осматриваю следующие несколько ярдов в поисках палок, корней или ложек. Только один потенциально опасный камень на пятнадцать градусов справа. Я распределяю вес тела на обе ноги, поднимаю левую ступню и медленно выдвигаю ее вперед. Затем отрываю правую. И все равно умудряюсь загреметь при каждом шаге. И между шагами тоже. Теперь, когда со мной больше нет спутника. Балласта. Моего камня-компаньона.