Чтение онлайн

Я не брошу его. Я окажу поддержку этому человеку в нужде. Это мне по плечу. У меня есть сила воли, и решимость, и у меня есть сила. Путь займет больше времени, будет тяжелее, но я доставлю его в распределитель.

Я подаюсь вперед на несколько шагов и слышу, потом чувствую, как ноги мужчины волочатся по земле. Дополнительное сопротивление ослабляет мое присутствие духа, но у меня все же достаточно энергии, и вдруг скользкий угорь в правой лодыжке оживает. Я снова ступаю колченого, и травма от прежней запинки отзывается жгучей болью. Мне придется считаться с ней, избегать ее, переносить свой, наш, вес на левую ногу, как вдруг я вижу руку, ползающую у меня по груди. Узловатые согнутые пальцы, словно ленивый паук, пробираются к солнечному сплетению. Я взвизгиваю, но рука продолжает двигаться и дотягивается до среднего кармана моей нагрудной сумки, затем щиплет большим и указательным пальцем язычок застежки-молнии. Я подпрыгиваю и передергиваю плечами, чтобы остановить его, но рука начинает открывать молнию, тянет ее вниз, вниз.

НЕТ, — говорю я, стуча каппой. — ЕДА В РАСПРЕДЕЛИТЕЛЕ. ТАМ МОЖНО.

Порыв дыхания брызжет по моей щеке, и мужчина продолжает открывать молнию. Я дергаюсь в сторону, чтобы сбросить его руку, но он уже просунул указательный палец в карман и впопыхах режет кожу о зазубренный край застежки. Пятнышко кровавого цвета мелькает мимо моего лица, тогда как мужчина скулит, подтявкивает, потом брыкается, крепко хватается за меня, пытается снова забраться мне на плечи, сползает с меня, как жидкий цемент.

Он приземляется на бок, и пыхтит, и валится без сил, колотя по земле краем рваного башмака и тыкая рваный палец в рот. Я пячусь и смотрю на это вытянутое месиво лохмотьев, дергающееся, словно нога умирающей собаки. Зрелище болезненное, печальное и душераздирающее — даже хуже: этот индивид не подлежит ремонту. Но я больше ничего не могу сделать, разворачиваюсь и удаляюсь. Втайне очень довольный, что избавился от ноши, от всего. Но потом я оглядываюсь и возвращаюсь, потом я стою над человеком, потом опускаюсь на колени и смотрю, как он шумно дышит. И вскоре я шарю руками и ловлю его запястья, потом крепко хватаю их. Я силюсь одним рывком поднять этого раздавленного жизнью человека, ставлю его худо-бедно в вертикальное положение и поворачиваюсь к нему спиной, и кладу его тонкие податливые руки себе на плечи.

Когда старик завязывается вокруг меня, я упираю ноги в землю и подпрыгиваю. Приземляюсь жестко, мужчина соскальзывает ниже, и его вес падает на мои плечи тяжелее, чем раньше, но более устойчиво. Он начинает пинать мои икры, понятия не имею почему. Но затем постепенно его жалобы и возня стихают, руки расслабляются, и он стискивает их у меня на груди почти в объятии. Я тоже становлюсь более уравновешенным. Дышится легче. Я жду несколько секунд, чтобы укрепить это новое спокойствие. Затем устремляюсь вперед.

Двигаюсь по вибрирующей земле, медленно переставляя ноги: оторвал — поставил, оторвал — поставил. Вокруг нас ничего не изменилось. Хаос, поверженные люди, растения, бичующие пустой воздух. Я вижу, как кровь из порезанного пальца мужчины капает на мою нагрудную сумку. Потом уже больше не вижу. Взгляд затмевает вода, хлынувшая из моих глаз и текущая по лицу.

Мужчина кашляет, отхаркивается и плюется, теплая влага брызжет мне на левое ухо, земля вздыбливается вокруг, и я делаю два волочащихся полушага и грохаюсь на усыпанную камнями траву. На все это не уходит и секунды, и мой ездок оказывается в аккурат поверх меня. Мои налокотники достаточно прочные, чтобы смягчить удар от падения двух тел, но он вышибает воздух у меня из живота, и мне не удается ослабить встряску. Подбородок бьется о землю, и весь череп бренчит, как будто по нему колотят барабанными палочками. Потом, вскорости, упрямая тупая боль. К завтраму определенно будет синяк. Сейчас, может, есть и кровь. Не буду трогать, чтобы посмотреть. Я говорю себе: я должен кому-то это сказать.

ВСТАНЬ, — кряхчу я. — ПОЖАЛУЙСТА. ПОДЪЕМ. МОЖНО СНОВА.

Мужчина корчится, и фыркает, и пихается. Мое правое плечо сплюснуто, ребра прижаты к скачущей земле. Мужчина как будто намеренно давит туда, где я ощущаю его вес тяжелее всего, где он приносит максимальную боль. Я не могу оставить его здесь.

Все еще лежа на животе, я тяну обе руки вверх и вожу ими, пытаясь найти руки мужчины. Но он шевелится хаотично, он прижимает и расплющивает меня без какой бы то ни было систематичности. Я продолжаю нащупывать его, я хватаю воздух. Но потом груз легчает. Давление уменьшается, и я могу поднять плечо. Сиплые стенания старика прекращаются. Моей спины касается холодок, я перекатываюсь на левый бок и вижу, что человек лежит рядом со мной. На животе. Он дышит — бока мерно ходят, травинки у лица сгибаются. Потом внезапно человек поворачивается на бок и резко садится. Опирается на руку, потом вдруг встает на ноги. Шатаясь, он выпрямляется в полный рост. Замирает, смотрит вперед, проводит рукой по волосам, хлопает себя по бедрам. Потом удаляется с решимостью в остановившемся взгляде. Но с опаской, мелкими шагами и спотыкаясь, будто только учится ходить.

Сейчас я уже тоже сижу. Земля грубо толкает меня в зад, и новая рана на подбородке пульсирует в одном ритме с ней. Но не обращать внимания. Шагающий человек Джакометти в тряпье ковыляет через прыгающее поле.

СТОЙТЕ, — кричу я. — СТОЙТЕ.

Человек не оборачивается. Сквозь землерев он не слышит мой невнятный от каппы крик. Я вскакиваю и, беспрестанно шатаясь, прикладываю руки ко рту рупором.

СТОЙТЕ, — кричу я. — МОЖНО.

Но я неустойчив. Я не владею ногодрожью, стоять значит дрожать, и подбородок болит, и когда мимо влечется человек без туники, словно борясь со штормовым ветром, он | он задевает меня и разворачивает, и вот я на земле, я снова на земле. Я падаю жестко, неловко, на верхнюю, незащищенную часть бедра, и адская боль буравит кость. Я быстро сажусь, и смотрю, и вижу, как беловолосый мужчина, которого я тащил, уменьшается вдали, хрупкая хворостинка, обреченная блуждать в неумолимой дали, не слыша моих криков, сливаясь с остальной сварливой протоплазмой, сутуло устремившейся к распределителю. Я остаюсь сидеть и тру бедро, и тру лодыжку, и сдвигаю наколенник туда, где болит больше, и я не потеряю сознание | я не потеряю снова сознание, обещаю себе это. И я пронзительно кричу | я кричу вслед человеку, которого тащил | я кричу и кричу, и никто не замечает, и никто не отвечает, и я обращаюсь к себе, и я говорю себе: я не заплачу снова, — пока по щекам не катятся слезы.

Во время ночных корч почва отвердевает. Температура мало отличается от дневной, но некий молчаливый порог пройден. Есть еще пятьдесят, шестьдесят минут света. Темнота в этих широтах опускается молниеносно, как гильотина. У него достаточно времени, чтобы добыть несколько необходимых ему вещей.

Лодыжка скулит, подбородок, заживая, чешется, распределитель уже в пределах видимости. Периметр обнесен тянущимися по земле мертвыми электрическими проводами. Жандарм в своей облегающей синей униформе и синей кепке стоит у поручня. Единственный пропускной пункт. Он останавливается, вынимает из нагрудной сумки тюрбан и пристраивает его на голову. Опускает ткань так, чтобы она закрывала лицо по сторонам наподобие куфии. Трогается в путь, ступая проворно, насколько позволяет кренящаяся земля.

Распределитель открыт только во время Q1. Он не знает, почему его закрывают при Q2. Для купли-продажи это не помеха. Вероятно, сильная тряска облегчает воровство. Внимание рассеяно. Никто ни на чем не сосредоточен. Проходя мимо жандарма, он копается в нагрудной сумке. Прекращает, когда благополучно попадает на территорию. Его не увидели.

Перед ним лежит небольшой загон с товарами. Около двух десятков людей шаркают и останавливаются в узких длинных проходах. Глаза неотрывно смотрят вниз, в руках мешки. Ползут только двое. Он идет по центральному проходу. Кругом него кучами свалены на низких ротанговых платформах молотки, пилы, шпингалеты, многие из них ржавые. Широкие листья миндального дерева, медиаторы из обсидиана для разведения огня. За поворотом — веревки, диковинная проволока, импровизированные башмаки из мешковины с подошвой, которые какая-то артель шьет только в двух размерах. Наполовину заполненный мешок пожилой женщины больно задевает его голень, когда он топает мимо. Он вздрагивает, трет ногу. Идет дальше. Видит одеяла, все без исключения цвета морской волны, водоконусы, полотнища коричневатого брезента. Тряпье, бинты, жгуты; многое, он видит, сделано из кусков парашютного шелка.

Потом пирамиды защитных накладок вперемешку, изогнутые и цилиндрической формы. Наколенники, запястники, налокотники, накладки для щиколоток, другое снаряжение, которое он не может себе позволить. Рядом с ними в широком тазу с дренажным отверстием — каппы. На краю прямоугольного пространства с валены холмиком кассетные проигрыватели, дисковые телефоны, видеомагнитофоны, бумбоксы, картриджи. Он не представляет, зачем они здесь.

Унылое море вещей. Все покоричневело от пыли, сырости, землекрупиц. В поле зрения ни проблеска. Но все вокруг, каждый предмет в распределителе, вибрирует. Движение это какое-то двойственное, оно порождает переливы света, придающие рынку привлекательность. Наделяет стремлением схватить товары, побаюкать их в руках, прежде чем они канут. Он думает, что, раз он это понимает, значит, невосприимчив. Что он отдает себе отчет: побуждение приобретать и владеть — чистая иллюзия, последствие Q1. Он говорит себе, что его рассудок может нейтрализовать тряску. Но ему все равно нужно закупиться.

Он подходит к лоткам со съестными припасами. Набирает бананы, морковь, хлебные сухарики, сметанные яблоки, сладкий перец. Поворачивает обратно, хватает веер полевой зелени. Затем бросает его назад в кучу. В глицерине островной влажности зелень сохраняется всего один день. Бросив взгляд на свою руку, он вспоминает, что ему не мешает заменить запястник. Он заворачивает за угол, перебирает шаткую груду плетеных защитных повязок. Берет запястник почти самого маленького размера.

По пути к пункту оплаты чувствует на шее щекотку дождя. Затем слышит тонкий звон металла. Самые высокие люди в распределителе быстро собираются в центральном проходе. Те, кто пониже, рассеиваются по периметру. За считаные секунды все выстраиваются по росту, и жандарм с двумя помощниками начинают разматывать брезент с катушки, длинного бревна, которое лежит прямо за краем распределителя. Разматываемый брезент превращает звяканье и дребезг дождя в скороговорку. Вскоре уже накрыт весь загон. Теперь товар останется сухим.