Чтение онлайн

— Черт, — еще одно воспоминание, и я снова оказался в своей спальне, думая о той первой ночи и о других, которые последовали за ней, думая о том поцелуе на крыше и о боли, которую я испытал, когда она ушла из моей квартиры.

Она была ведьмой. Я знал это уже несколько месяцев. Она наложила на меня какое-то прекрасное заклинание, и как бы я ни сопротивлялся, мне нравилось быть под ее властью. За окном стояла густая, смоляная ночь, совершенно неподвижная. Ни ветра, ни дождя — ничего, что могло бы удержать ее от крыши. И ничто в квартире не удержало бы от нее и меня.

Грудь немного болела, пока я поднимался по лестнице, и я не думал, что это из-за физической нагрузки. Часть меня знала, что, когда я сделаю последний шаг и открою дверь на крышу, я найду ее там. И поэтому, когда ее там не оказалось, боль в груди усилилась.

Городской пейзаж был скучным, Бруклин всегда таким был. Единственное, что в нем привлекало внимание, был мост вдали, но он был скорее частью Нью-Йорка, чем Бруклина, независимо от названия и того, как близко он находился от нас. Там, в городе, все двигалось и кипело. В Бруклине, на моей крыше, все происходило как в замедленном кино. Особенно когда я повернулся и с удивлением заметил Уиллоу, притаившуюся, с головой, спрятанной за спинкой садового стула, на котором она отдыхала.

Ее дикие волосы были собраны в пучок, маленькие выбившиеся пряди обрамляли ее милое лицо. Она держала коробку на коленях, но не трогала ее, не делала ничего, кроме как смотрела вперед. Затем она, казалось, заметила меня и выпрямилась, и тогда я заметил бутылку бурбона под ее рукой. Ее лицо было напряженным, черты — сжатыми от тревоги, но она не сказала ни слова, когда я подошел ближе и сел, разделив с ней место.

Я кивнул на бутылку, но сохранил голос спокойным.

— Сегодня вечером хочешь почувствовать себя южанкой?

В первую ночь она рассказывала мне о своем прадеде и о его любви к сигарам и виски. Я почти ожидал увидеть, как она затянется толстой сигарой.

— Настоящей южанкой, — сказала она и отпила из бутылки, не глядя на меня.

— Ты ведь не с Юга, Уилл.

Когда я назвал ее так, левая сторона ее рта слегка дрогнула. В первый вечер, когда я использовал ее ласковое прозвище, она широко и счастливо улыбнулась, словно само его звучание, слегка вскружило ей голову.

Она поставила бутылку рядом с бедром, удерживая ее сгибом локтя, а затем подтолкнула ко мне коробку, лежавшую у нее на коленях.

— Вчера заезжали мои родители. Ровно два месяца, как умер мой прадед, и они хотели, чтобы эта коробка была у меня. Папа думал, что все это… все эти вещи… пропали.

— Что в ней?

Она помедлила, облизывая губы, словно у нее пересохло во рту, прежде чем ответить. Я не был уверен, как объяснить это выражение.

— Фотографии, письма, кольца, которые он гнул и крутил из серебряных долларов и пенни во время войны, когда стоял на дежурстве.

Она достала одно из коробки и надела на мизинец. Оно было старым, грязным, с зелеными пятнами, но Уиллоу смотрела на него как на бриллиант от Tiffany. Мне понравилось выражение ее лица, то, как на секунду оно заставило меня забыть, что я хотел, чтобы она ушла, что она и так легко ушла тогда.

— Я помню, ты упоминала, что он умер.

— Да. Родители решили, что я захочу эти вещи. Это все, что было для него самым важным, кроме, может быть, нас.

Ее пальцы были маленькими, ногти короткими, но аккуратными, и когда она протянула мне маленькую черно-белую фотографию, мои пальцы скользнули по ее, задержавшись, пока я с неким благоговением держал старый снимок. Не так давно я целовал каждый из этих пальцев, позволял им скользить по моему телу, по обнаженной груди. На них не было мозолей, ничего, что лишало бы их мягкости, ничего, что делало бы ее жесткой.

— Это он и… я полагаю, один из его друзей, когда они были детьми в Новом Орлеане.

Я остановился, нахмурившись, когда взглянул на фотографию.

— Мой прадед тоже был из Нового Орлеана. Они все были креолами. По крайней мере, так утверждал мой отец.

Два мальчика на снимке, светлокожий черный и белый со светлыми волосами, улыбались, смеялись над чем-то за камерой, возможно, над тем, кто делал фотографию. Что-то показалось мне странным, что-то скрутило мне живот, и я почувствовал дежавю. Оно наполнило мою грудь и затруднило дыхание.

— Кто это? — спросил я Уиллоу, переворачивая фотографию и видя на обороте лишь две надписи: «Лето, 1927» и «Д и С».

— Мой прадед и его друг. Он есть и на этой, — сказала она, копаясь в коробке, прежде чем достать еще одну фотографию.

Края фотографии были потрепаны, а нижний левый угол оторван. Но это были все те же два мальчика, стоящие по обе стороны от красивой девушки. У нее были вьющиеся волосы, доходившие чуть ниже ушей, и темные, слегка раскосые глаза. Скручивание в животе усилилось, когда я сосредоточился на девушке, изо всех сил пытаясь вспомнить, почему это лицо казалось мне таким знакомым, почему я знал, как звучит ее голос и как она выглядит, когда смеется.

— Это… я не… — и тут мне будто дали пощечину. Ко мне пришло внезапное и ошеломляющее осознание, я вскочил, а фотография выпала из моих пальцев. — Это невозможно.

Ночь вокруг меня внезапно стала холодной, словно по городу прошло торнадо, не задев при этом ничего на улицах, ни мусорных баков, ни дорожных знаков вдоль тротуаров, ни туристов, фотографирующих Бруклинский мост. Все было тихо и спокойно, за исключением бешеного ритма моего сердца и пота, выступившего на лбу.

Уиллоу испугалась, когда я отступил назад, ее глаза расширились.

— Что такое? — спросила Уиллоу, поднимая фотографию с места, куда она упала. — Нэш?

И тогда мне пришло в голову, что, возможно, все это и правда было связано с Уиллоу. Все это… эта странная связь, воспоминания, которые всплывали во мне с тех пор, как я встретил ее. Я был человеком логики и науки. Я не верил в такие вещи, как ангелы, вторые шансы или другие жизни. Я верил в жизнь и смерть и в то, что и то и другое случается лишь однажды. Но Уиллоу — нет. По крайней мере, она клялась, что не верит. Именно поэтому она ушла от меня в ту ночь, когда мы переспали. Именно поэтому она утверждала, что не может быть со мной. Отсутствие веры означало, что у меня не может быть Уиллоу. Но эта… эта связь была слишком сильной. Слишком, черт возьми, сильной. Она буквально пошатнула основы того, во что я, как я думал, верил.

— Что это такое? — я указал на фотографию, на лицо, которое видел столько ночей подряд. Улыбка была той же самой, гладкая темная кожа, блеск веселья в глазах. Это была она, я это знал. Но, Боже мой, как? — Что, черт возьми, это такое? Господи, Уилл, как это вообще возможно?

— Что…

— Твой дедушка?

— Прадедушка, — сказала она, наклонив голову. — А что с ним?

— Это… — я забрал у нее фотографию, качая головой и не в силах твердо удержать ее в руках. — Это… это Сьюки.