Чтение онлайн

Война, голод и эпидемии с каждым часом все больше и больше уносят в могилу отцов и матерей. Количество сирот и беспризорных детей растет с ужасающей быстротой. Дети, как это наблюдается во всех, не только голодных, но производящих: Костромской, Пензенской, Ярославской, Псковской, Тамбовской и многих других губерниях, десятками ходят голодные, холодные по миру, за подаянием, научаются разврату, обворовывают и наводят панику и ужас на села и деревни. С тем же фактом детской бездомности и заброшенности встречаемся и во всех недавно освобожденных от фронта местностях — по Дону и Кубани. Детская беспризорность за последнее время достигла ужасающих размеров. Дети неорганизованные, беспорядочной массой идут куда-то на юг, где они знают, что там и тепло и сытно. По дороге они соединяются, образуя настоящие эшелоны, раскидывают на больших узловых станциях целые лагери. Так, на станции Тихорецкой осенью с/г. [сего года] был такой лагерь в 300 человек детей, в Пятигорск прибыло сразу 500 человек детей. Этот детский поток с каждым днем все увеличивается и принимает страшный, грозный характер. В поисках за выходом из создавшегося положения начальником эвакуационного пункта Кавказского фронта был отдан совершенно неприемлемый приказ поставить заградительные отряды и не пропускать ни одного такого ребенка в пределы Кавказа. Такие же заградительные отряды поставлены и на Дону и в других губерниях, и ребенок попадет здесь как в мышеловку: куда бы ни бросился, он всюду встречает орудие.

Ребенок становится диким, звереет, начинает изыскивать возможности пробить эту брешь каким бы то ни было путем, хотя бы тоже оружием. Местные продорганы отказываются кормить этих детей, а милиция и железнодорожные власти, подбирая эту голодную, оборванную, озверевшую массу, нередко в количестве 100–130 человек, как это случается в Ростове, Кубани (материалы «Недели ребенка») и других городах, препровождают их в отдел народного образования. Наробраз не в силах справиться с этой детской лавиной, и дети целыми сутками простаивают у ворот отдела, поют, желая разжалобить, «Интернационал» и здесь же спят на тротуарах, на лестницах.

Есть еще одна группа детей, 20 тысыч человек, перед которыми государство в долгу и которые начинают властно требовать внимания и заботы о себе, — это питомцы б[ывших] воспитательных домов Петербурга и Москвы, рассеянные по Петроградской, Новгородской, Псковской, Тульской и Калужской губерниям. Крестьяне, и так обремененные своими семьями, отказываются кормить этих детей, собирают их иногда, как в Тульской, Калужской губерниях или, например, в Малоярославском уезде, десятками и приводят их в отдел народного образования.

Исполком приказывает, грозя арестом, немедленно принять этих детей. Отдел бессилен это сделать, и самое большее, что он мог сделать, открыл детский дом на 500 человек детей, а остальные дети остаются у крестьян (материал СЗД), а те, озлобленные, начали травить, как мышей, этих несчастных детей. Смертность среди этих детей за последний месяц приняла совершенно исключительные, катастрофические размеры. Не лучше и положение тех детей, которые попадают в детские дома, так как они представляют собой кошмарное зрелище. Это какие-то этапные пункты, перегруженные сверх всякой нормы. Детские дома, открытые на 40–50 человек детей, принуждены вмещать 150 и 200 человек (материал «Недели ребенка»). Детей кладут по шести-восьми человек на одну кровать, и то это в лучшем случае; обычно же (это наблюдается в Саратовской, Тамбовской губерниях, в Кирсановском уезде, на Дону и Кубани) дети ложатся или на голый пол, или на охапки соломы, на стружки, которые меняются крайне редко и все кишат паразитами, заживо съедающими детей (материал ОДО НКП). Ни о каком оборудовании здесь не может быть и речи. Целые дни дети проводят, сидя в лохмотьях, прямо на голом полу. Посуды нет, дети едят из каких-то грязных баночек от консервов или из-под мази, часто подобранных ими с улицы; ложек нет, и дети едят суп без ложек, прямо руками, делая из них лодочки. Острый недостаток кухонной посуды заставляет персонал, как это наблюдается в Курской, Ростовской, Пензенской и других губерниях, готовить на обед зачастую только один суп, в две-три смены, и, таким образом, приготовление одного лишь обеда отнимает целые сутки, в течение которых дети, как голодные зверьки, часами простаивают у дверей кухни, ожидая своей очереди, толкаются, кричат, дерутся, рвут свою долю из рук, едят, обжигаясь и давясь. Ужина дети не имеют, и это в то время, когда столовая для служащих советских учреждений вполне удовлетворительно оборудована и кончает свою работу в два часа.

Неужели посуда для общественных столовых более необходима, чем для детских учреждений?

Всюду в Орловской, Вятской, Псковской губерниях, в Барнауле, в Нижегородской, Челябинской (материал OДO) дети разуты, раздеты, и это неудивительно, так как цифровые данные из OДO Наркомпроса с достаточной яркостью показывают, что иного и ждать нельзя. Так, ткани на каждого ребенка в 1920 году выдано по шести вершков вместо шестнадцати аршин, одна катушка ниток на каждые двадцать девять человек вместо одной катушки на ребенка, ползолотника ваты вместо одного фунта, одна пара холодной обуви на тридцать девять человек и одна пара валенок на триста двадцать человек, одно одеяло на три тысячи сто двадцать четыре человека вместо испрашиваемого одного одеяла на сорок три человека, одна пара чулок на двести шестьдесят четыре человека вместо шести пар, как требовалось, на десять человек. Никогда нет даже и одной перемены белья. Так, в Орловской губернии (материал отдела охраны детства) на каждые пять тысяч человек детей была выдана одна пара обуви и 0,031 аршина мануфактуры. В Оренбургском уезде (материал отдела охраны детства) дети едва прикрываются какими-то лохмотьями, ходят полуголыми и стыдятся показаться новому человеку. Летом было легче: детей просто раздевали донага, белье стиралось и здесь же сушилось на солнце. Но зимою, когда температура в комнатах везде не выше 3 градусов, сделать это немыслимо, и белье не сменяется по три-четыре месяца. Оно имеет вид грязной серой тряпки, до того ветхой, что расползается при одном поползновении вымыть его. Обуви нет абсолютно. Кое-где в детских домах приладили деревянные колодки, обмотав каким-то отрепьем ноги ребенка, но это счастливое исключение. В других губерниях, как в Барнаульской, Курской, Саратовской (материал отдела охраны детства НКП), буквально нечем обмотать, нет никаких лохмотьев, и дети бегают босые, отмораживая и ознобляя руки и ноги. От ознобления тело ребенка покрывается язвами. К этому надо прибавить еще, что всюду дети страдают чесоткой, и тело ребенка — сплошная язва, сплошные струпья, сплошь усеянные вшами. Ребенок гниет и разлагается заживо. Ночью, когда зуд становится нестерпимым, когда боль достигает пределов, ребенок кричит и стонет от ужаса и боли. В Пензе, например, в коллекторе мальчик шести лет сошел с ума оттого, что его заела вошь. Сначала он ловил и ку-сал ее, ел; потом в его больном воображении вошь достигла таких чудовищных размеров, что он не мог с ней бороться и целые дни кричал и бился в судорогах. Холод в детских домах кошмарный; детские комнаты нигде в Симбирской, Саратовской, Пензенской, Донской, Владимирской, на Кубани и других губерниях (материал отдела охраны детства и «Недели ребенка») не отапливаются. По углам целые сугробы снега; освещения нет никакого, нет керосина, нет электрических лампочек, и детей даже 15–16-летних уже в пять часов укладывают спать. И все это ночью под своими грязными вшивыми лохмотьями кричит и стонет, а уже рано утром пробуждается и занимается считанием вшей на своей рубахе и конкурирует в их количестве со своими товарищами. Воздух в детских комнатах ужасный. Уборных нет, и дети все делают здесь же, в комнатах, или даже на кроватях. Дети до такой степени пропитываются этим смрадом, что, когда они случайно попадают на свежий воздух, им делается дурно. Всюду, не только в голодающих губерниях, как Казанской, Владимирской, но и производящих — Тамбовской, Пятигорской, Челябинской (материал ОДО) и других дети буквально голодают, получая пайки ниже всякой голодной нормы; так, например, в Курске получают четверть фунта хлеба, и не ржаного, а из проса или, как в Ярославской губернии, из кострицы (материал «Недели ребенка» СЗД) — суррогат, который отравляет весь организм и который признан абсолютно негодным даже для скота. Овощи если где дети и получают, то гнилые, промерзшие и совершенно негодные к употреблению. И это неудивительно, когда в самом центре и Наркомпроде, где работа идет во всероссийском масштабе, делу детского питания уделено так мало внимания, что здесь существует только стол детского питания, которым ведает один человек. Детская смертность огромная: так, в Курске врачами было заявлено сотрудникам агитвагона по проведению «Недели ребенка», что в распределителе пять человек должны умереть от голодной смерти в ближайшие дни. Заявление врачей из Уфимской губернии от 8 декабря с/г. [сего года] за № 7586 ярко рисует весь ужас детского положения. Из Белоозера, Череповецкой губернии (материал ОДО) поступила просьба отдела распустить детей «по миру», так как нечем кормить. В Аткарске, Саратовской губернии, ответственные работники говорили, что лучше вывести детей из детских домов за город и там их расстрелять, чем так их мучить. Стыдно даже говорить о какой-либо воспитательной работе среди такого ужаса и кошмара. Дети ничего решительно не делают, старшие дети занимаются развратом, играют в карты, курят, пьют «николаевскую»27, девочки 16–17 лет торгуют собой. Но все это меркнет перед тем ужа-сом детской развращенности и полного духовного обнажения, в котором находятся так называемые морально-дефективные дети28. На местах смотрят на этих детей как на настоящих преступников, вредных для общества, с которыми все равно ничего нельзя сделать, и применяют к ним те же меры воздействия, как и к взрослым преступникам. Также сажают их в тюрьму, бьют и гонят. Среди этих детей много сифилитиков: так, в Екатеринодаре на 290 человек детей в доме для морально-дефективных приходится 60 детей-сифилитиков (материал «Недели ребенка»). И эти часто талантливые дети, только с особо повышенной чувствительностью, буквально гибнут, заживо схороненные. И здесь, даже в Москве, в приюте на Подкопаевском, положение этих детей ужасное. Письма детей от 21 ноября 1920 года Тутаева и Смирнова — Подкопаевского приюта (материал СЗД) с достаточной яркостью говорят это: «Ведь мы заброшены, как щенки, которые родятся слепые, ведь мы здесь воровать научимся. Скажите всем ребятам, что кто сюда попадет, то все равно калекой будет на весь век»29.

Свой рассказ об условиях жизни беспризорных детей, которыми она занималась около десяти лет, Калинина завершила недвусмысленными словами: «Нет нужды описывать, в каком состоянии тогда были голодающие дети; об этом и теперь слишком тяжело вспоминать. Этот ужас никогда и нигде не должен повториться»30. Фабрики людей

Столкнувшись с проблемой беспризорных детей, такие политические деятели, как Н. К. Крупская и А. В. Луначарский, стремились использовать гуманный социально-педагогический подход, тогда как другие советские государственные деятели считали более целесообразным исправительное воздействие. В начале 1920-х годов эти два подхода в «борьбе с беспризорностью» сталкивались меж собой, и победила (предсказуемо) линия на принудительное перевоспитание. Ф. Э. Дзержинский, с 1917 года основатель и бессменный руководитель ВЧК, органа безопасности Советского государства, содействовал созданию коммун или колоний, куда отправляли беспризорников и малолетних преступников31. Живя в коммуне, дети учились читать и писать, осваивали ремесло, кроме того, им прививалось уважение к моральным и социальным нормам и законам государства. Фильм Н. Экка «Путевка в жизнь», вышедший в 1931 году, повествует о раннем этапе одной из таких коммун, Болшевской трудовой коммуны ОГПУ № 1, созданной в 1924 году неподалеку от станции Болшево Ярославской железной дороги, примерно в тридцати километрах к северо-востоку от Москвы32. А. С. Макаренко в «Педагогической поэме» описал атмосферу коммун, энтузиазм воспитателей и бунтарство подростков, свой педагогический опыт, где были успехи и неудачи33. Но историю этих колоний нельзя отделять — как это делалось в прошлом — от личных историй, политических взглядов и педагогических концепций их руководителей. Болшевская коммуна была создана в 1924 году на основании приказа за подписью Генриха Ягоды, заместителя председателя ОГПУ (новое название ВЧК). Руководство коммуной было поручено Матвею Самойловичу Погребинскому. Погребинский участвовал в Первой мировой войне, после ранения и лечения в госпитале вступил в Красную армию, затем оказался в рядах ВЧК–ОГПУ–НКВД, до 1928 года был начальником трудовой коммуны. О своей работе в коммуне Погребинский рассказал в книге под названием «Фабрика людей» (1929), сюжет которой лег в основу фильма Николая Экка «Путевка в жизнь». Но 28 марта 1937 года Ягоду, который занимал должность наркома внутренних дел, был главой НКВД и генеральным комиссаром государственной безопасности, арестовали. 15 марта 1938 года Генрих Ягода был расстрелян по приговору, вынесенному на третьем Московском процессе, последнем из показательных процессов Большого тер-рора в СССР. Погребинский — в то время начальник Управления НКВД по Горьковскому краю (области) — покончил жизнь самоубийством (застрелился из табельного оружия) 4 апреля 1937 года, на следующий день после официального сообщения в газетах об отставке народного комиссара Г. Г. Ягоды. Череда смертей на этом не закончилась. В Болшеве у Погребинского был ученик, Алексей Погодин — юноша, отсидевший в тюрьме за серию краж. После реабилитации он возглавил трудовую колонию НКВД в Сарове Горьковской области. Узнав о смерти Погребинского, Погодин имел смелость организовать похороны своего учителя. Когда Погодина арестовали, он не стал дожидаться оглашения приговора и в тюрьме покончил с собой34.

Как обычно случалось с «врагами народа», пострадала и семья Погребинского: жена Анастасия была арестована, содержалась в московской Бутырской тюрьме, приговорена к восьми годам исправительно-трудовых работ и до 1945 года находилась в Акмолинском лагере жен изменников родины (А.Л.Ж.И.Р), печально знаменитом лагере в поселке Акмол в Казахстане. В том же лагере находилась и ее невестка Эмилия, чей муж Константин, брат Матвея Погребинского, был расстрелян по обвинению в шпионаже в апреле 1938 года. Чтобы дети Матвея и Анастасии (сын Нинел четырнадцати лет и дочь Майя семи лет) не попали в детский дом или ГУЛАГ, их взяли к себе родственники и воспитывали в разных семьях. Книга Погребинского «Трудовая коммуна ОГПУ» (другое название — «Фабрика людей») изымалась из библиотек; изъятые книги помещались в спецхран или уничтожались. Имя Погребинского перестали упоминать, Болшевская коммуна была закрыта, если о трудовых коммунах и говорили с гордостью, то только о тех, которыми руководил Макаренко, избежавший сталинских репрессий. Матвей Погребинский остался в па-мяти как прототип главного героя, организатора трудовой коммуны в фильме Экка, в характерной шапке-кубанке, которую он всегда носил (как на фотографии с Максимом Горьким), но теперь он воспринимался не как реальный человек, а как порождение режиссерского воображения35.

Может, потому, что режим в колонии был слишком жесткий, напоминающий военную дисциплину, или потому, что слишком сильна была тяга подростков к приключениям и соблазнам больших городов, но ребята часто сбегали на свой страх и риск даже из таких учреждений (к их выбору Макаренко относился с уважением, смешанным с горечью). Можно предположить, что беспризорные предпочитали свободу суровым фабрикам «новых людей», будь то колония или лагерь. Попытки возвращения домой

Весной 1922 года, поскольку ситуация в стране улучшилась, а голоду, казалось, пришел конец, многих детей стали вывозить из Москвы в родные места. Но если в некоторых случаях родители писали и просили вернуть им детей, в целом возвращение домой было для детей новой травмой: некоторые за это время потеряли одного или обоих родителей, еды было мало, а дома, школы, больницы — все было в руинах. В апреле 1922 года воспитательница, сопровождавшая детей из Чувашии, сама родом из этого региона, писала Асе Калининой:

До сего времени […] мы живем в Шихранах, в Центральном приемнике, — обыкновенная 8-аршинная изба без нар и форточек. Кроватей нет. Спим на голом полу. Задыхаемся в пыли и духоте. Сначала нас было 50 человек, а теперь 26. Гужевая повинность совершенно прекращена, так что подвод не дают. Говорят, будем жить до 15 мая. Что с нами будет? И теперь нас не узнать. Все худые, больные и грязные. У детей понос. Двух сегодня положили в больницу. Поля Сергеевна ушла пешком на другой же день — она живет недалеко отсюда. Анна ушла сегодня. Столуемся все от «Последгол». Выписали сало, масло, молоко сгущенное, мясо. Каждый день едим по разу горячий обед: суп с мясом и кашу. Ах, мои милые, куда мы попали! В ад кромешный после рая. Всего не опишешь. Самочувствие отвратительное. Посмотрю на детей — ужас берет: худые, грязные. Сегодня девочки выстирали свое белье кое в чем — посуды нет. До 15-го числа с ума можно сойти. Всего не напишешь. Страшно тяжело. Сердце болит. Голова болит. М. Арх. и дети ваши»36.

Тем не менее приюты были последней надеждой для тех родителей, которые видели, что дети чахнут день ото дня, или боялись умереть, оставив детей одних, быть может, в маленькой избе в забытой богом деревне.

Нередко родители сами отдавали детей в приют, знакомым или даже незнакомым людям с разными оговорками и оправданиями, чтобы не волновать детей. Были и своеобразные «профессионалы» в этом деле: они ходили по деревням и обещали родителям за определенную плату отвезти детей в приют, однако потом забывали о своем обещании, оставляя детей где придется.

Достаточно прочитать строки, написанные врачами Лидией и Львом Василевскими (действие происходит в 1922 году), свидетельствующие о таком отношения родителей:

Как комплектуется эта армия, можно видеть из любопытной однодневной переписки, произведенной в одном из уфимских приемников. Оказалось, что из начального числа в 1.054 беспризорных детей приемника 124 были местные жители, 201 привезены из уезда и брошены родителями, 395 пришли в город пешком и 394 прибыли поездом.

Графа «брошенные родителями» занимает вообще заметное место в скорбной летописи детского голодания (и беспризорности). Иногда родители открыто подбрасывают детей в учреждения, заявляя: «делайте с ребенком что хотите» — иногда же, гораздо чаще, делают это тайком. Часто матери при этом обманывают детей, уходя якобы на время и бросая их на произвол судьбы, иногда даже отбирая при этом у маленьких все платье и оставляя их в лохмотьях. […]