Чтение онлайн

Воспитатели, раздавая тычки и грозя палками, в конце концов сумели навести порядок. Последние посетители покидали заведение, проклиная себя за то, что выбрали именно этот день для посещения бани. Те из наших, кто успел что-то схватить, убежали и были уже далеко. Остальные сняли одежду, отдали ее банщику для дезинфекции и вошли в баню, где клубился густой пар. Другой банщик налил нам на ладони немного жидкого мыла; мы тут же размазали его по телу, чтобы не потерять ни капли. В центре стояли каменные лавки, на которых убежавшие купальщики оставили веники и тазы. Поскольку веников и тазов на всех не хватало, мы принялись драться за них, брызгались водой и хлестали вениками друг друга.

В раздевалке на полу было свалено наше продезинфицированное тряпье. Как тут найти свою одежду? Парни покрепче пытались схватить самое лучшее, другие в спешке одевались, выхватывая то, что попадалось под руку. Мне повезло, я нашел свои брюки. А вот пиджак нет: пришлось довольствоваться чужим, таким тесным, что он никак не застегивался, на локтях были дыры; рубашки и вовсе не нашел11.

Не всегда беспризорные вели себя дерзко и навязчиво. Они могли появиться неожиданно, попросить копеечку или немного еды и тут же исчезнуть, получив желаемое либо не получив ничего. Они походили на диких животных, которые опасливо подходят к жилью человека, берут пищу и убегают в свое укрытие. Афроамериканский поэт Лэнгстон Хьюз, посетивший Советский Союз в 1932–1933 годах, неоднократно сталкивался с беспризорными. Вот что ему довелось наблюдать в Ташкенте:

Однажды с балкона, куда я вышел взять дрова для печки, я увидел, как к моей гостинице подошли два беспризорника, маленькие белокожие бродяги в огромных мужских пальто длиной до пят.

— Хлеб, — сказал один из них, показав на свой рот. Я бросил ему хлеб, оставшийся у меня от обеда, и куриное крылышко. После этого каждый день, в течение месяца или больше, эти двое приходили примерно в одно и то же время, стояли на дороге и смотрели на мой балкон, дожидаясь меня. Они никогда не заходили в гостиницу, и, стоило мне бросить им еду, сразу исчезали. Я не знал их имен, но они не были азиатами. Когда они снимали шапки, чтобы положить в них то, что я для них оставил, я видел их взлохмаченные пепельно-русые головы. Они говорили по-русски, во всяком случае, «хлеб» и «спасибо» произносили по-русски12.

Молодая переводчица Хьюза рассказала ему, что ее мать сталкивалась с подобным в начале 1920-х годов. Прошло десять лет, но ситуация не изменилась.

Холодной зимой стайка мальчишек каждый день подходила к окну, чтобы взять хлеб, который старушка клала для них на подоконник. Они никогда не заходили внутрь. Даже не подходили слишком близко к дому, если дверь была открыта, опасаясь быть пойманными. Ночевали они на железнодорожном вокзале. Их одежда напоминала лохмотья. В конце зимы этой добросердечной старушке удалось подружиться с их главарем, подростком четырнадцати лет. Однажды она уговорила его зайти в дом, чтобы согреться и выпить чашку горячего чая. Постепенно эти мальчишки перестали бояться ее. Но однажды утром, весной, когда стало тепло и можно было снова отправляться в дорогу, они зашли попрощаться. Они робко протянули в подарок старушке, которая была так добра к ним, красивую дорожную сумку, которую, по их словам, украли на вокзале у иностранки13. Плевком и укусом

Были беспризорные куда менее робкие. Одним из хорошо зарекомендовавших себя методов попрошайничества был, например, плевок. Вот как описывает это Хьюз:

Некоторые беспризорники хорошо отработали технику, позволяющую им добиваться желаемого от бедолаги-прохожего даже средь бела дня. Одним из их самых известных и устрашающих приемов было «пригрозить плевком», и это, как правило, срабатывало. Бытовало мнение, что все беспризорные больны, а струпья и язвы на их теле не от грязи, это симптомы страшных венерических болезней. Беспризорные знали, что так думают почти все, и беззастенчиво пользовались этим. Мальчишка-беспризорник, одетый в лохмотья, неожиданно возникал перед прохожим на людной улице и хрипло шептал: «Дай пять рублей, или плюну тебе в рожу! У меня гнилая болезнь». Обычно мальчик, виртуозно умеющий плеваться, получал пять рублей14.

Подобный эпизод есть и в упомянутой повести Шишкова. Главный герой — Клоп-Циклоп: так зовут беспризорника, потерявшего один глаз — его выклевал журавль. Он и Амелька отправляются в город на «охоту». Однако сначала Инженер Вошкин, еще один беспризорный, прозванный так за свою изобретательность и умение мастерить, преображает лицо Клопа-Циклопа.

Вслед за Амелькой убежал и Клоп-Циклоп. Искусный Инженер Вошкин превратил его лицо в мерзкую отталкивающую харю: немножко натертого кирпича, немножко сажи, чуть-чуть какой-то желтоватой дряни, чуть-чуть собственной слюны — и краски трех цветов готовы. Лицо одноглазого отрепыша стало маской пораженного проказой.

Утренний воздух свеж и вкусен. Сквозь голубоватое от снега, насыщенное светом пространство гудел литым металлом колокол: было воскресенье.

Прельщенный этим звоном и собственной затеей карапузик Клоп-Циклоп ушел в город и больше не возвращался.

С ним случилось вот что.

В узком переулке он атаковал благочестивую старушку, принадлежавшую, судя по старомодной лисьей шубе с куньим воротником, к бывшему купеческому кругу. Она, осиянная благостью молитвы, безмятежно култыхала на больных ногах из церкви, неся в руки узелок с просвиркой и кутьей15. Как вдруг из-за угла — страшный, обезображенный мальчишка:

— Ваш кошелек!!

Старуха впопыхах влезла в сугроб и закричала сиплым басом.

— Заткнись! Народу нет!.. — угрожающе загнусил мальчишка. — Я сифилитик… Видишь? Укушу — через два часа твой нос провалится. Даешь трешку?!

Когда Клоп-Циклоп оскалил пасть, чтоб куснуть бывшую купчиху, старуха от ужаса лишилась языка, сунула мальчишке бумажный рубль и замычала. Парнишка вырвал у нее узелок и пошел прочь, пожирая на ходу кутью.

— Почин есть, — бубнил он про себя.

Воодушевленный столь легко доставшимся ему успехом, он атаковал и другую жертву. Эта жертва — тоже женщина и тоже из купеческого круга, но не бывшего, а существующего ныне, попросту — базарная торговка.

— Ваш кошелек!

— Чего та-ко-е?

— Кусну — и через два часа стропила в носу провалятся.

— А вот посмотрим, у кого скорей провалится, — и краснощекая тетка, бойко изловчившись, сгребла налетчика за шиворот.

Клоп-Циклоп рванулся так, что затрещала на нем зеленая кацавейка, но тетка, подкрепившаяся ради праздника винишком, видимо, имела порядочную силу. Клоп-Циклоп заорал «караул!» и бросил узелок с недоеденной кутьей. Потом стал всячески божиться, что он парнишка хотя и одноглазый, но вполне здоровый, глаз ему выклюнул журавль, а морду нечаянно разрисовал приятель-озорник. Тетка, пыхтя и не говоря ни слова, волокла его. Тогда Клоп-Циклоп стал жалко плакать и молить о пощаде, взывая к милосердию базарной торговки.

Но появился милиционер, тетка подозвала его, и Клоп-Циклоп был доставлен куда надо16. От попрошаек до уличных торговцев

Постепенно освоившись в городе, где волею судьбы они оказались, дети бросали попрошайничество и принимались торговать. Излюбленными местами были рынки. К примеру, в Москве маленькие торговцы предпочитали оживленный Сухаревский рынок, в простонародье Сухаревку. В ходе исследования, проводимого на этом рынке в мае 1925 года, за три часа среди прилавков было выявлено 123 беспризорника:

Внешний вид у беспризорных на рынке за небольшим исключением (12 человек из 123) самый неприглядный. Одеты они в рваные рубахи, штаны, более 80 % босых. Чистота тела также весьма и весьма относительна. В одежде беспризорного на рынке обращает внимание не ее рваный вид (она состоит преимущественно из клочков тряпья), а то, что большинство беспризорных одеты в теплые ватные фуфайки, пальто и т. п. Последнее обстоятельство указывает на то, что они, видимо, выходя на рынок, не оставляют своего имущества на месте ночлега, а несут его с собой, потому что у них нет определенного жилища. Они не знают, где проведут ночь и время отдыха17.