Чтение онлайн

Мы пришли на площадь казни. Оказалось, что она примыкает к королевскому дворцу. Аккурат, в противоположном крыле от того, в котором содержалась Паля. Непонятно, как-то. По идее, все должно рядышком быть — и темница, и эшафот. Хотя, долгая дорога от места заключения, как раз вписывается в теорию о том, что ожидание расправы страшнее самой казни.

Копадрюк проворно провел меня сквозь кажущуюся сплошной стену зевак.

На невысоком помосте, прилегающем непосредственно к скале, рядом с торцом королевской резиденции, возвышались две здоровенные башки. Это и были Жевалка и Глоталка. Сразу вспомнилась старая детская сказка, в которой фигурировала огромная богатырская голова, живущая обособленно, без всякого остального организма. Эти две фиговины так же не имели туловища, и были внушительны своими размерами, правда поменьше, чем у сказочной башки, всего метра три в высоту. На этом сходство с киношным персонажем заканчивалось. Наверно, трудно найти более паскудные рожи.

Так как Паля упоминала, что особ благородных кровей лишают жизни только при помощи Глоталки, а Жевалка — для простолюдинов, то я сразу распознал, кто есть кто. Мерзкая надменная харя, пренебрежительный взгляд одной из голов красноречиво говорили, что данная образина питается ни чем попадя, а сугубо диетическими приговоренными, дворянством.

Вторая же, заросшая сантиметровой толщины щетиной, подмигивала зрителям, надувала кровавые пузыри, которые, лопаясь, обдавали передние ряды зевак алыми брызгами, после чего похабно улыбалась, демонстрируя гнилые, в пол человеческого роста зубы.

Все-таки хорошо, что мы опоздали и не застали Жевалку в действии. На помосте оставался последний приговоренный. Молодой человек лет двадцати, явно благородных кровей. Судя по одежде. На лице же не осталось никакого благородства. Затравленный, полный ужаса и безнадежности взгляд, подкашивающиеся ноги (кабы не поддерживающие осужденного под руки стражники, тот давно бы рухнул на помост).

Тем временем чиновник (Судья? Прокурор? Просто глашатай?) зачитывал королевский указ, он же приговор. Оказывается, баронский отпрыск во время кутежа в одном из кабаков что-то ляпнул про несправедливость королевской власти. Я уже хотел было поинтересоваться насчет местного летоисчисления, мол, какой год на дворе, случайно не 37-й? Но тут на лобном месте от слов перешли к делу, и я как-то совсем забыл о своих саркастических вопросиках…

Дворянчика практически волоком подвели к Глоталке, которая тут же гостеприимно раззявила пасть. Приговоренный обмяк, повиснув на стражниках, видимо, лишился чувств. Однако, экзекуторы, вместо того, чтобы быстрей закончить свое черное дело, предварительно отхлестали подопечного по щекам, дабы привести в сознание, и только когда молодой человек пришел в себя и начал отчаянную борьбу за жизнь, швырнули его в распахнутое хайло Глоталки. Пасть тут же захлопнулась. Шумный глоток. Довольное причмокивание. Затем харя счастливо улыбнулась и на несколько секунд вновь разинула свою пасть, то ли для того, чтобы продемонстрировать, что дело сделано, и дворянчик благополучно проглочен, то ли в ожидании следующей жертвы…

Да, это было что-то! Мерзкое, препротивнейшее зрелище. Хорошо, что, как говаривал классик юмора, «у нас с собой было». Для снятия стресса выпили прямо из бутылки. Естественно, стресс снимал я, а Копадрюк «накатил» за компанию. Он-то к подобным представлениям с детства привыкший.

Народ понемногу начал расходиться с лобного места. Толпа заметно поредела. Мы тоже направились по направлению к таверне. Требовалось хорошенько обдумать полученную информацию. Вернее переварить.

А еще грешат на наше средневековье. Мол, варварские времена, жестокие нравы. Хотя, кто знает, что предпочтительней: быть заживо сожженным или сожратым? Вопрос риторический. Все плохо. Вот, только у нас уже, ой как давно, перестали сжигать людей, а здесь жрут, вернее, скармливают этим отвратительным существам, под всеобщее одобрение толпы.

Неожиданно, нос к носу мы столкнулись со старым знакомцем. Это был бывший подельник Копадрюка, один из тех, кто пытался ограбить меня на пустынной улочке. Мазурик сначала заметил моего слугу и замер с открытым ртом, словно встретил приведение.

— Уж и не думал, что ты так обрадуешься, встретив меня. — Скептически заметил Копадрюк. — К чему такие бурные эмоции? Не виделись всего-то несколько дней.

Слуга-приятель явно ерничал. Эмоций не было совсем, тем более, бурных. Был только глубокий ступор. Но, на всякий случай, мало ли, чужой мир, другие обычаи, а, может, здесь именно так положено изображать радость (раскрыть хайло и замереть, словно истукан), я поинтересовался:

— Ты шутишь, или он и взаправду обрадовался? Мне кажется, что твой дружок просто охренел.

— Охренел — не то слово. Вот, только не пойму, почему?

А охреневший товарищ, привлеченный моим вмешательством, не без труда перевел на меня взгляд, и через пару секунд, не смотря на мои скромные одежды, признал во мне свою несостоявшуюся жертву. Тут с ним стало совсем плохо. Из все еще открытого рта понеслись абсолютно непонятные тихие звуки, не имеющие ни чего общего с человеческой речью. Мне показалось, что он хочет завизжать, но по причине временного паралича, это не получается. Глаза еще больше вылезли из орбит. И что-то зажурчало. Я не стал смотреть, что именно. Неинтересно. Хотя догадки на этот счет имелись.

— Так, Игорек, погоди немного в сторонке. Твое присутствие и его здравый смысл — явно вещи несовместимые.

Копадрюк чуть ли не волоком отвел джентльмена удачи в сторонку, припер к стене. Не без сожаления извлек свою бутыль и силой влил несколько глотков в утробу бывшему подельнику. Тот закашлялся, приходя в себя.

Пока Копадрюк вел беседу с быстро косеющим приятелем, больше напоминающую допрос с пристрастием, я стоял чуть поодаль. Размышлял. Кажется, именно в этот момент и было принято окончательное решение. Уж очень сильное впечатление произвела казнь. Если до этого все происходящее воспринималось мной, как необычное приключение, чем, в принципе, и являлось, которое я могу в любой момент прервать, то теперь засвербела мысль, что данный порядок вещей необходимо менять. По крайней мере, попытаться. Не должен страной править тиран, с легкостью отправляющий своих подданных в пасти к этим существам.

Правда, и Паля говорила о Жевалке с Глоталкой, как о само собой разумеющихся вещах, но гораздо проще повлиять на взбалмошную девчонку, чем на прославившегося многолетними кровавыми репрессиями правителя. Да и, скорей всего, для принцессы эти две образины, заживо пожирающие людей, были вещами абстрактными, о которых она знала лишь понаслышке. А когда она могла лицезреть экзекуцию? Из провинции — сразу в темницу.

Итак, пришла пора для решительных действий. В смысле, надо было начинать хоть что-то делать для осуществления плана.

Пока я размышлял о вселенской несправедливости, существующей в отдельно взятом параллельном мире, Копадрюк заканчивал беседу с коллегой. Опьяневший грабитель выпросил на прощание еще глоточек чудодейственного напитка и нетвердой походкой удалился.

— Ну, и что поведал твой приятель? — Спросил я слугу после того, как мы продолжили путь.

— Тюлюлюлистский чикдыкалка ему приятель. А поведал он мне весьма интересные вещи. Между прочим, касаемые непосредственно нас с тобой.

— Ладно, тебя, а меня с какого перепугу? Я тут без году неделю, вернее, и того меньше. И процентов девяносто пять проведенного здесь времени находился в пьяном угаре. Ты ничего не путаешь?

— Это что за хрень, проценты? Что ими меряют?

— А все что хочешь. Делят любую фигню на сто частей, одна часть — один процент.

— Во, блин, как непросто у вас, у благородных. Зачем все так усложнять? А насчет тебя — никакой ошибки. Он когда меня увидел, жутко перепугался, но, думаю, обошлось бы. Постепенно оклемался бы. Ну, может, остался бы заикой. Всего-то делов. Но после того, как он тебя улицезрел, все могло бы и хуже обернуться. Для него, конечно. Кабы не самогон — кранты. Или пожизненный паралитик, или ходил бы и всем-всем улыбался, да слюни пускал.