Чтение онлайн

Прокурор снова вздохнул и, повернувшись к адвокату Тома, молча выразил свое бессилие.

— Полагаю, у вас нет никаких доказательств того, что вы говорите?

Тут уж вздохнул Жюльен. Сейчас он был полностью уверен в себе. Ведь были эти полотна, фрески, смерть Валерио, смерть юных влюбленных, с одной стороны, и красавицы во дворцах, важные многомудрые старцы, сочиняющие умные книги и изучающие созданные несколько веков назад сады, — с другой. Были еще и страницы, написанные им самим.

— И это все ваши доказательства? — спросил прокурор.

— Да.

Присутствующие переглянулись, а затем воззрились на Жюльена. «Они считают меня сумасшедшим, — мелькнуло у него в голове. — Или еще хуже: отказываются мне верить». Он был возмущен, но в то же время не хотел ни обижаться, ни повышать голос.

Все это тоже было в порядке вещей — в порядке тех самых вещей, до которых он докопался.

— Попрошу вас оставаться в городе, — проговорил наконец прокурор.

Выходя от него, Жюльен услышал, как адвокат говорил о дипломатической неприкосновенности. Смерть Анджелики потрясла его, но все же Он не мог удержаться от улыбки. Он вернулся в консульство и отправил донесение в Париж.

Этим вечером Жюльен решил не возвращаться к себе. Он мог жить некоторое время в «кардинальских покоях» так он будет в самом сердце города.

Кроме того, ему хотелось завершить начатое предыдущей ночью. К восьми вечера, когда он собирался выйти поужинать, прежде чем засесть за работу, зазвонил телефон. Звонил дворецкий Джорджо Амири: с хозяином случился удар, он хочет поговорить с ним. Жюльен поспешил на улицу Черных стрелков.

Доменико открыл ему с потерянным видом.

— Как профессор? — спросил Жюльен.

Тот не ответил и повел его по лабиринту увешанных барочными полотнами гостиных к спальне Джорджо Амири. Вытянувшийся на постели старик взглянул на него. Но живым оставался только его взгляд. Жюльен сел в поданное Доменико кресло и взял руку друга. Уже несколько недель они общались лишь по телефону, давно не виделись. Профессор исхудал, весь как-то уменьшился, ужался; на небольшой, похожей на детскую кровати лежало нечто сморщенное, беззвучно шевелящее ртом, из которого не вылезало ни звука.

— Он хочет что-то сказать вам, — повторил дворецкий, отступив назад.

Жюльену было ясно: профессор пытается сказать ему нечто чрезвычайно важное. Интуитивно он понимал, что его хотят предупредить о чем-то. Или предостеречь. Посидев рядом, он вышел. Джорджо Амири выздоровеет, уедет лечиться за границу, вернется, и все будет как прежде.

Возвращаясь в консульство, Жюльен увидел свет в галерее дворца Грегорио. Перепрыгивая через ступеньки, взбежал по лестнице, так ему не терпелось закончить свое произведение, полностью завладевшее им. Проходя мимо приемной, он увидел телеграмму на телексе. Она была адресована ему. Париж сообщал, что миссия его закончена. Поздравлял его с достигнутым успехом. Подписана она была самим главой правительства. Жюльен не сразу понял, о чем речь, и поскорее сел за работу. Как и предыдущей ночью, по мере того как он писал, каждая деталь прояснялась: его назначение, недавний визит премьера в самый разгар событий, его прежние наезды в город. Страница за страницей все вставало на свои места: сам город, общество, радушно принявшее его, государственный деятель преклонных лет, много лет назад принятый здесь точно так же. Все стало очевидным: н-ские великосветские дамы, неподражаемо прекрасные в своих дворцах, н-ские старцы — сама мудрость, прозорливость и ясность ума, — одним из которых пожелал стать Глава французского правительства, н-ские дети, умиравшие под ножом убийцы, в чью задачу как раз и входило убивать их, чтобы другие сохраняли красоту и мудрость.

Все было просто, чудовищно просто, его рассказ обо всем этом, начиная со смерти шестнадцатилетних юнцов и кончая смертью консула, его предшественника, пустившего за этим самым столом пулю себе в лоб и оставившего двусмысленные признания, вскрывал страшную подноготную. Дойдя до последней строки, он испугался. Он вдруг ясно ощутил, что, кроме него, во дворце Саррокка на одном с ним этаже кто-то есть. И тут же понял, каким будет конец.

В правом ящике стола он держал револьвер. Услышав выстрел, проститутка, зря прождавшая полгода под балконом с атлантами, подскочила на месте.

Депен самолично явился в Н., чтобы уладить все формальности. Шеф, который умирал от столько лет подтачивающего его недуга, больше всего боялся скандала: не он ли в конце концов возымел слабость отправить в любимый им город чиновника, которому не нашлось дел в Париже.

Однако ловкость его личного поверенного в делах не помешала газетам дать крупные заголовки. В статьях говорилось о развившемся у консула безумии, о снедавшем его одиночестве, о слепой страсти к служанке. Заодно припомнили и все последние преступления: исповедь, оставленная Жюльеном Винером, была столь же невразумительной, как и исповедь его предшественника, злополучного г-на де Жуаньи. Поговаривали, будто судьба ополчилась на дворец Саррокка. Консульство закрыли, что, однако, никак не должно было сказаться на дружбе Франции с Н.

Некоторое время спустя премьер-министр скончался. Прошли выборы. Новый министр иностранных дел оказался старым приятелем Жюльена. У друзей Жюльена по Парижу и Провансу, у всех, кто некогда встречал его на Монпарнасе или в коридорах власти, которые он так некстати покинул, мелькнула мысль, что, потерпи он немного, и его ждала бы блестящая карьера. Он мог бы рассчитывать на место не консула в Н., но посла в столице. Дворец Капель в С. был одной из самых роскошных дипломатических резиденций мира, а общество С., составленное из промышленников, банкиров и нескольких родовитых семейств без всяких тайн, было открытым и приветливым.

Флоренция, март 1986.

Анри Фроман-Мёрис

Перевод М. В. Добродеевой, С. Г. Ломидзе. Редактор Е.К. Солоухина

Все началось в то воскресенье. Самое обычное, каких было уже много. Подъем в восемь часов, а не в семь, как в будние дни. Завтрак в половине девятого для тех, кто не ходил к причастию. Месса в девять. После мессы Шарль поднялся к себе в комнату, взял пальто и фуражку. Потом спустился в приемную, где его обычно ждал Эжен. Но Эжен не ждал его. Пришли за другими, кто, как и Шарль, уходил по воскресеньям домой. «Старшие», принеся записку от попечителя, мог ли уходить одни. А «средних», к которым принадлежал Шарль, кто-то должен был забирать.

Эжен приезжал раз в две недели, иногда на двуколке, иногда на машине. С начала войны она работала на газолине, для чего сбоку было установлено что-то вроде котла. На машине, конечно, было быстрее. Но Шарль очень любил ездить на двуколке: он находил какую-то особую прелесть в этом возвращении к ушедшим временам. Он не мог решить, что лучше: побыстрее вернуться домой или не спеша любоваться пейзажем, внимательно рассматривать то, что из окна машины он едва успевал увидеть, говорить с Эженом и слушать его рассказы о том, что произошло в его отсутствие.

Сегодня Шарлю хотелось ехать на двуколке, тем более что погода была прекрасная. Солнечно и холодно. Солнце уже поднялось над деревьями, а лужайка была покрыта инеем.

Его товарищи один за другим выходили из приемной. И уже кое-кто из родителей, знавших его, удивлялся отсутствию Эжена. Сначала Шарль думал, что тот опаздывает из-за поломки в машине. За те два года, что Шарль, был в коллеже, ни разу не было случая, чтобы Эжен не приехал. Будь он на лошади, он, конечно, был бы уже здесь, потому что в этих случаях, чтобы не утомлять лошадь, он выезжал накануне и ночевал в городе, у тетушки Шарля.