Чтение онлайн

246

тельно ранних стадиях их развития. При этом использование произведения-образца может принимать весьма различные формы — от так называемой «национальной адаптации», при которой сохраняется вся сюжетная структура и лишь произво дится поправка на местные культурные условия и замена имен персонажей, до создания совершенно оригинального произве дения, связь которого с произведением-образцом может быть обнаружена лишь при специальном анализе. Вполне возможно, что с явлением сходного порядка мы имеем дело и в случае с романами «Бесы» и «Дом и мир». Если Тагор действительно читал «Бесы», то мы вправе сказать, что, глубоко поняв и прочувствовав художественный мир этого романа, Тагор взял из него некоторые важнейшие идеи и вос произвел его глубинные художественные структуры; значит, и эти идеи, и эти структуры, и все художественное видение мира в «Бесах» оказались созвучны его собственному мировосприя тию и умонастроению, а в каком-то смысле и его художествен ному дару (не говоря уже о сходстве русской реальности, ото браженной в «Бесах», с бенгальской реальностью начала века). Если Тагор действительно читал «Бесы», то он был одним из самых талантливых и проницательных читателей этого романа. Впрочем, именно на такого читателя-сотворца и рассчитывал Достоевский. Как мы показали, сюжет «Дома и мира» имеет лишь самое общее сходство с сюжетом «Бесов», а персонажи Тагора ни в коей мере не являются простыми копиями героев Достоевско го. Перекличка двух произведений происходит на уровне взаи моотношений между персонажами (а также между персонажа ми и повествованием) и на уровне столкновения между идея ми и характерами. Иными словами, «Дом и мир» — глубоко оригинальное, самобытное произведение, и, хотя оно, возмож но, в каком-то смысле и обязано своим возникновением «Бе сам», его ни в коем случае не следует называть подражанием роману Достоевского или его переделкой. Но должно утвер ждать, что «Дом и мир» — произведение духовно родственное «Бесам» и сопоставимое с романом Достоевского по глубине поставленных проблем и характеру их художественного изо бражения. В. Я. Брюсов в статье «Пушкин-мастер» (1924) писал: «Пушкин был… создателем новой русской литературы… До Пушкина у нас были писатели и поэты, но литературы не было. Надо было заложить ее новые основы и для того прежде всего вобрать в зарождающуюся русскую литературу все, сделан ное… на Западе и на Востоке, в древности, в эпоху средневе-

247

ковья, в новое время… Встречаясь с тем или другим литератур ным памятником, Пушкин задавал себе вопрос: «Можно ли то же самое сделать по-русски?» — и это, вероятно, было исходной точкой для многих и очень многих его произ ведений. В Пушкине «все было творчество», другие — чита ют, перечитывают, обдумывают; Пушкин — творил то же самое, воссоздавал вторично; и это был его способ усваивать. Иногда то была общая идея произведения, которую поэту хотелось повторить с теми или иными поправками, видоизме нениями. Иногда — общий дух памятника, своеобразный, от личный от нашего, который хотелось воплотить. Иногда — удачный прием творчества, которым следовало воспользовать ся. Иногда — новая манера композиции… Можно утверждать, что вдохновение Пушкина столь же часто возникало из книг или вообще из литературных произведений (включая в их чис ло и устную словесность), как и из жизни. Правда, Пушкин умел в эти «книжные» вдохновения вливать и начала, почер пнутые из жизни» 1. Нельзя не вспомнить о «Бесах» и в связи с еще одним, по следним романом Тагора, «Четыре главы» (который, к сожале нию, не переведен на русский язык) 2. Этот роман (в русской терминологии скорее повесть) был написан в 1934 году. Пре доставим слово одному из лучших биографов Тагора — К. Крипалани. «В этом коротком, но впечатляющем романе, — пишет К. Крипалани, — он (Тагор. — Л. С.) возвращается к теме, которую уже разрабатывал ранее, в другой ситуации, в своем романе «Дом и мир», т. е. к теме человеческих ценностей и политических идеалов. Действие романа происходит на фоне подпольного революционного движения в Бенгалии; в обста новке героизма и терроризма описывается крах любви и посте пенная порча человеческих ценностей. Анализ мотивов, кото рые вдохновляют и обусловливают политический героизм, от мечен глубоким проникновением в психологию героев, и эта трагическая драма тщетного идеализма написана языком огромной силы и красоты. Это роман, который мог бы быть написан Тургеневым! Он поднял бурю споров в Бенгалии, и ав- 1 Брюсов В. Я. Пушкин-мастер. — Брюсов Валерий. Собрание сочинений в 7-ми т., т. 7. М., 1975, с. 165–166. В статье не приводится никаких конкретных примеров из творчества Пушкина, но прекрасной иллюстрацией к этим словам В. Я. Брюсова может служить, например, статья С. Лурье «Ирония и судьба (Заметки о «Капитанской дочке» Пушкина)» («Аврора», 1978, № 6, с. 65–75). 2 Есть английский перевод: Tagore R. Four Chapters. Calcutta, 1950.

248

тора подвергли безжалостной критике. Он высказал слишком много горьких истин» 1. В последнем романе Тагора, как и в «Доме и мире», дейст вие происходит в Бенгалии в начале века. Во главе группы тер рористов стоит Индранатх, «сверхчеловек», более благородный и более интеллектуально уравновешенный (но и более жесто кий) вариант Шондипа. Среди членов группы — девушка Эла, которую Индранатх использует в качестве символической фигуры для воодушевления своих «мальчиков» (опять-таки воплощение в жизнь несостоявшихся замыслов Шондипа относительно Бимолы). Из-за любви к Эле в группу вовлекает ся юноша Отиндро. Он не поддается чарам «сверхчеловека» Индранатха и вырабатывает довольно критическое отношение к его деятельности, но в силу своих понятий о чести и порядоч ности не может отойти от группы. В то же время и Эла начи нает высказывать свои сомнения Индранатху. Тот начинает подозревать девушку в отступничестве и приказывает Отиндро убить ее. Роман завершается сценой убийства, которому пред шествует драматическое объяснение влюбленных. Сходство этого романа с «Домом и миром», а также с «Бе сами» более чем очевидно. Стоит вспомнить в этой связи, что в 1931 году вышло второе, более массовое издание английского перевода «Бесов». Эту книгу, несомненно, прочли многие ин дийцы. Так, например, известный индийский (англоязычный) романист Мульк Радж Ананд писал: «Влияние других писате лей на тебя самого нельзя определить в точных терминах. Но можно говорить о воздействии, которое оказывают на писате ля некоторые книги. Книги, которые захватывают все твое существо и пробуждают в нем творческие порывы, — про такие книги можно сказать, что они оказали на тебя влияние. В моем случае именно чтение «Войны и мира» Толстого во время не продолжительного пребывания в тюрьме раскрыло передо мной возможности эпического романа… Позже я прочитал «Бесы» Достоевского и был потрясен…» 2 Красноречивая цитата из М. Р. Ананда имеет прямое отно шение к нашей теме. И если наша гипотеза верна, то есть если роман Достоевского «Бесы» послужил творческим импульсом для одного или двух романов Тагора, то мы имеем здесь дело с интересной и поучительной страницей в истории русско- индийских культурных связей. 1 Kriра1ani К. Rabindranath Tagore. A Biography. Second Revised Edition. Calcutta, 1980, p. 402. 2 См.: Naik M. K. Mulk Raj Anand. New Delhi, 1973, p. 19.

Ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят. Евангелие от Матфея, 24, 5 Да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить же лаешь? Ф. М. Достоевский, «Бесы» Уже давно, лет пятнадцать назад, на одном неофициальном поэтическом вечере незнакомый мне молодой ленинградский поэт прочитал стихи: Я Тютчева спрошу, в какое море гонит Обломки льда советский календарь, И если время — Божья тварь, То почему оно слезы хрустальной не проронит? И почему от страха и стыда Темнеет большеглазая вода, Тускнеют очи на иконе? Пронзительная боль и печаль этих строк остались в памя ти — так же как и финал стихотворения: И полчища теней из прожитого всуе Заполнят улицы и комнаты битком, И чем дышать, у Тютчева спрошу я, И сожалеть о ком? Сегодня тени прошлого вышли из небытия и ворвались в нашу жизнь. Тени идей и тени людей обступили нас плотным кольцом — так что порой действительно не хватает дыхания. «Полчища теней из прожитого всуе» — с этой горькой мета форой, с этим образом трагической истории страны и народа мы вступаем в свой, по существу, первый диалог. 9*

259

Дойти до истоков сталинизма — так точнее всего можно определить цель и смысл начатого диалога. Как такое могло случиться? Была ли катастрофа не избежной? Был ли иной выбор? Является ли сталинизм логи ческим следствием Октябрьской революции, тем ее страшным результатом, за который она несет полную моральную и поли тическую ответственность? Был ли Сталин тем самым лидером, который должен был в конце концов и по логике вещей взять власть и возглавить страну? Закономерности и случайности революции, ее категорические императивы и альтерна тивные возможности, линия ее судьбы в отечественной ис тории — стали нашими главными, первостепенными вопро сами. Каждый волен свои вопросы задавать тому, от кого надеет ся получить ответ. Кто — Тютчеву, кто Пушкину или Гомеру, Толстому или Ганди. У каждого свои учители. Задавая свои вопросы Достоевскому, я знаю, что обра щаюсь по точному адресу: современность далеко не изжила тех проблем, которые решались в творчестве этого писателя. Се годня, как и семьдесят лет назад, говорить о Достоевском — значит все еще говорить о самых глубоких, мучительных во просах текущей жизни, значит постигать психологию, идеоло гию, политическую механику революции на уровне и открове ния, и пророчества, и предостережения. Герой Достоевского размышляет над вопросом: сможет ли человек сам, без подсказки и команды, решить, в чем его счастье? Или он должен всякий раз слепо идти за тем, кто при дет и скажет: я знаю, где истина? Герой Достоевского вынашивает идею: а не загнать ли чело вечество палкой в хрустальный дворец запланированного на бумаге всеобщего счастья и процветания, не построить ли для него земной рай, где будет торжествовать «вечное уче ние», «руководящее мнение» и принудительный, подневольный труд? Герой Достоевского уверен, что нужно всего несколько дней — и восемьдесят миллионов народу по первому зову снесут до кучи свое имущество, бросят детей, осквернят церкви, запишутся в артели — словом, переродятся капи тально. Герой Достоевского оправдывается: «Все… законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый об-

260

ществом… и, уж, конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь… могла им помочь». Герой Достоевского доказывает себе, что именно он, а не кто другой, способен дать миру новый правый закон, что он, а не кто другой, имеет право на власть. Итак, с одной стороны — «власть имеющий», с другой сто роны — бесправный «человеческий материал», пресловутые девять десятых, — таким видится принцип разделения мира бунтарям Достоевского. И коль скоро власть дается тому, кто посмеет наклониться и взять ее, каждый из тех, кто «смеет», кто рвется к власти, вступает на путь борьбы, на путь рево люции. «Анатомируя и распластывая душу революционного под полья, Достоевский добрался до таких интимных тайников ее, в какие не хотели заглядывать, робко обходя их, сами деятели революционного подполья… Он знал о революции больше, чем радикальнейшие из радикалов, и то, что он знал о ней, было мучительно и жутко, раскалывало надвое и терзало противоре чиями его душу» 1. Так было сказано о Достоевском в 1921 году, когда в знании писателя еще можно было усомниться. Се годня, перечитывая роман «Бесы» Достоевского, мы имеем гораздо больше оснований для сопоставления нечаевской фан тасмагории, отразившейся в романе, с трагедией реальной истории. САМОЗВАНЦЫ В «БЕСАХ» «А самозванством и бесстыдством, милостивый государь, в наш век не берут. Самозванство и бесстыдство, милостивый мой государь, не к добру приводит, а до петли доводит. Гришка Отрепьев только один, сударь вы мой, взял самозванством, обманув слепой народ, да и то ненадолго… Самозванством у нас не возьмешь; самозванец, сударь вы мой, человек, того бес полезный и пользы отечеству не приносящий». Читателю и исследователю «Бесов» процитированные сло ва Якова Петровича Голядкина, обращенные к его двойнику, Голядкину-младшему, могут показаться даже слишком наро читыми. Будто и впрямь один герой Достоевского мог предви деть судьбу другого — Николая Ставрогина, доведенного до петли, а перед этим проклятого загадочным и зловещим про клятием: «Гришка Отрепьев — анафема!» 1 Переверзев В. Достоевский и революция. — «Печать и революция», 1921, № 3, с. 7.

261

Однако тень первого русского самозванца, Лжедмитрия I, лишь придает разговору о самозванстве в «Бесах» некоторую историческую перспективу; в сущности же, феномен незакон ного присвоения, узурпации чужого имени, звания, статуса или власти изначально показан, неизбежен для той болезни рус ского общества, которую Ф. М. Достоевский назвал бесовст¬ вом. Обширная литература о самозванстве констатирует, что ни в какой другой стране это явление не было столь частым и не играло столь значительной роли в истории народа и государст ва. «С легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванца, — утверждал, например, Ключевский. — …Самозванство станови лось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство» 1. Самозванство на Руси, ограниченное четкими хронологически ми рамками: от начала XVII века до крестьянской реформы 1861 года (от Лжедмитрия до Лжеконстантина), — оказыва лось неким удобным тактическим выходом из столкновения не примиримых интересов — в каждом новом явлении самозван ства поддельная власть надеялась вклиниться в исконные пра ва «природной» власти и, перехватив их, навсегда оставить за собой. И хотя в социально-политическом плане самозванство устойчиво квалифицируется как одна из специфических форм антифеодального движения, уже первых самозванцев народное сознание безоговорочно зачисляло по теневому ведомству, предъявляя им обвинения в вероотступничестве, ереси, кол довстве и чернокнижии. Ибо есть некая навязчивая причинно- следственная типология в поведении любого из исторических самозванцев, будь то Григорий Отрепьев или Емельян Пугачев, а также в целях, которые ими провозглашались. Изучивший это явление на современных ему примерах российского быта В. Г. Короленко писал: «Сколько их и что их гонит» — неволь но возникает тревожный вопрос, когда, ошеломленный, созер цаешь в общем сборе эту почти невероятную коллекцию рус ских оборотней, стремящихся совлечь с себя собственную лич ность, собственные «права состояния» и облечься в чужую личность, в чужое имя и в непринадлежащее звание…» 2 Ложь, обман, имитация, маскарад и корыстное лицедей- 1 Ключевский В. О. Сочинения в 8-ми т., т. III. М., Госполитиздат, 1957, с. 27, 40. 2 Короленко В. Г. Современная самозванщина. Полн. собр. соч., т. 3. СПб., 1914, с. 357.

262

ство, лежащие в основе всякого самозванства, чем бы они ни были вызваны, имеют один общий источник, один идеологи ческий корень. Самозванство — сущностный и фатальный атрибут Антихриста, утверждает христианская Священная история. Антихрист — «космический узурпатор и самозванец, носящий маску Христа, которого отрицает, он стремится занять место Христа, быть за него принятым». Антихрист — «кровавый гонитель всех «свидетелей» истины, утверждающий свою ложь насилием; он сделает, «чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя». «Если дьявол, по средневековому выражению, — «обезьяна бога», то Анти христ — «обезьяна Христа», его фальшивый двойник» 2. В этом контексте размышления В. Г. Короленко имеют почти символическое значение: «Известно, что Россия вообще страна самозванцев, и нигде, ни в какой другой, по крайней ме ре европейской, стране «чужое имя» не проносилось такими грозами и ураганами, не потрясало в такой степени всю жизнь, до самых ее оснований… Самые мрачные страницы нашей истории и одно из гениальных произведений родной литерату ры связаны с самозванством. Нам кажется, что это не случай но. Свирепая фигура Пугачева, до сих пор еще осененная мрачным нимбом жестоких воспоминаний, возбуждающих не вольную дрожь, и добродушный Иван Александрович Хлеста ков, гениально лгущий под хохот всего театра, — самозваный царь и самозваный ревизор по недоразумению, — это два крайних олицетворения одного и того же мотива… Страх и суеверие — вот два основных элемента, из которых вырастает это явление. Суеверие религиозное и порожденные им чувства угнетения и страха делают религию света и надежды религией непонятной грозы и неожиданных казней. Суеверие граждан ское заставляет робко преклоняться не перед законом и пра вом, точно ограждающими человеческое существование, а пе ред всяким, кто владеет тайной хотя бы и самозваной власти» 2. Речь здесь и пойдет о тех, кто в мире «Бесов» владеет тай ной и авторитетом самозваной власти. ТАЙНЫ БОЛЬНОГО ГОРОДА: РЕВИЗОРЫ И СОГЛЯДАТАИ Как липкая паутина, опутывают русский губернский город «роковые тайны». «Страшные и пугающие слухи», «нечто не ясное и неизвестное» вторгаются в жизнь обывателей и сеют 1 Мифы народов мира, т. 1. М., 1980, с. 85. 2 Короленко В. Г. Современная самозванщина, с. 272–273, 315–316.

263

страхи и подозрения. «Тайны, секреты! Откуда у нас вдруг столько тайн и секретов явилось!» — восклицает в недоуме нии Степан Трофимович Верховенский. «Тайна прошлого», «тайна брака», «тайна семьи», «тайна убийства» — та или иная тайна держит в тисках едва ли не каждого персонажа романа. Любое слово двусмысленно, всякая интрига — с двойным дном, с каждым человеком связана какая-то легенда, и все лю ди — вовсе не те, за кого себя выдают. «Это город тайн» (11, 229), — записал Достоевский в черновых материалах к ро ману. Когда же, наконец, тайна «объявляется» или сама «выхо дит наружу», люди с ужасом шарахаются друг от друга, горест но восклицая: «Это не то, нет, нет, это совсем не то!» Из тайных превращаясь в явные, события вдруг обнаруживают свое истин ное лицо; «с хохотом и визгом» изнаночный бесовский мир вы дает свои секреты. И «помолвка» оборачивается трескучим скандалом, имени ны — сборищем заговорщиков, «праздник гувернанток» — разбоем и пожаром, «роковая страсть» — вечной разлукой и гибелью, «последняя надежда» — гримасой отвращения и пет лей. Не только люди, но и события оказываются ряжеными, они только притворяются благопристойными и прилич ными, однако под видом одного происходит совсем дру гое, под личиной дозволенного таится запрещенное, под маской легального совершается подпольное. Мир искаженный и извращенный, с плотной и густой ат мосферой тайн, с событиями-оборотнями и людьми-ряжены- ми, порождает тайных эмиссаров власти — «ревизоров»: «— Вы, конечно, меня там выставили каким-нибудь членом из-за границы, в связях с Internationale, ревизором? — спросил вдруг Ставрогин. — Нет, не ревизором; ревизором будете не вы; но вы член-учредитель из-за границы, которому известны важнейшие тайны, — вот ваша роль… Сочините-ка вашу физио номию, Ставрогин; я всегда сочиняю, когда к ним вхожу. Побольше мрачности, и только, больше ничего не надо; очень нехитрая вещь». Соблазн злоупотребления самозваной властью в «городе тайн» чрезвычайно велик и легко доступен — достаточно вооб ражения и ловко пущенной в ход сплетни. Обаяние секретных поручений, особых полномочий, приватных связей в Петербур- гах и Европах действует неотразимо; иллюзия «высоких сфер», «заграничных комитетов», «бесчисленных разветвлений» и «центральных бюро» смущает даже и нелегковерных: «Выше означенные члены первой пятерки наклонны были подозре-

264

вать в этот вечер в числе гостей Виргинского еще членов каких- нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что в конце концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романти ческий вид». Микроб самозваной власти, пусть и совсем незначительный, кружит голову, и «самозванческая мелкота» любой ценой стре мится узаконить свой статус, укрепиться в новом качестве, удостовериться в надежности полномочий вышестоящего. Поэ тому идея, что Петр Степанович — эмиссар, приехавший из-за границы и имеющий те самые полномочия, «как-то сразу уко ренилась и, натурально, льстила». Болезнь русской личности, слабость и неопределенность пределов, ею занимаемых, легкость, с какой душа человека вы тесняется из круга своего бытия, — эти основные черты рос сийского самозванства проявились в «Бесах» с поистине не истощимым разнообразием вариантов. Вряд ли можно назвать другое подобное произведение, да же и у Достоевского, где бы слабость и неопреде ленность пределов, занимаемых человеком, были столь значительны. Рамки бытия персонажей «Бесов» не прос то слабы и неопределенны, они попросту фиктивны. Ста тус человека зыбок и крайне неустойчив; с большим трудом и лишь очень условно можно говорить о героях «Бесов», кто они. Видимость некоего положения, вывеска, под которой многие из них живут и «что-то там делают», меняется от ситуации; и даже тот, кто настойчиво пытается уяснить свой статус, испытывает серьезные затруднения. В тех случаях, когда статус человека определен его профес сией или службой (Кириллов — инженер, строитель мостов, Шатов — помощник приказчика у купца, Липутин — губерн ский чиновник, Лямшин — почтмейстер, Виргинский и Хро никер — мелкие конторские служащие и т. п.), служба, равно как и «присутственное место», также оказывается фикцией, ибо люди пребывают вне круга казенных обязанностей во все время своего романного существования 1. Не имея определен ных занятий, герои «Бесов» сосредоточены на неких сокровен ных планах, захвачены новыми мыслями, одержимы подполь ными идеями. Борясь то за сохранение, то за разоблачение 1 Исключение составляет разве что мадам Виргинская, повивальная бабка, принявшая роды у Марьи Шатовой.

265

своих и чужих тайн, они с необыкновенной легкостью втяги ваются во всевозможные интриги, обманы и преступления. Подпольная деятельность приобретает профессиональный ха рактер, полулегальное существование порождает манию «чу жого статуса». Человек выдает себя не за того, кто он есть, и стремится к несвойственной для него роли; участвуя в собы тиях, которые имеют второй, изнаночный смысл, он присваи вает не принадлежащую ему власть. ВЛАСТЬ «В ЗАКОНЕ»: ХОЗЯЕВА ГУБЕРНИИ Роман начинается с момента, когда в губернии только что поменялась законная власть и, вместо доброго, мягкого Ивана Осиповича, губернаторство приняли Андрей Антонович и Юлия Михайловна Лембке. Процесс замены городской власти омра чен отягчающими обстоятельствами: прежнего губернатора «сменили, и даже с неприятностями», а новому начальству, обнаружившему значительные злоупотребления и упущения со стороны предшественника 1, приходится принимать срочные меры. «Срочные меры», или административный восторг ново- выпеченного и новопоставленного начальника, сразу обнажают ординарную схему: Лембке начинает правление с дискредита ции прежних порядков, обещая, что «подобного более не бу дет», а свита губернатора верноподданнически стремится вы теснить из «высших сфер» влиятельную фаворитку старой власти Варвару Петровну Ставрогину. Вместе с тем выясняется, что люди, завладевшие властью, получили ее абсолютно случайно — как бы дуриком. Лембке — это «один из тех начинающих в сорок лет администраторов, ко торые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством». Не жданно-негаданно свалившееся на Лембке бремя власти за стает его врасплох: с некоторым ужасом ощущает он полную неспособность и неготовность к осуществлению своей миссии. Будучи человеком отнюдь не губернаторских масштабов и ам биций, а, по собственному признанию, «очень скромным», Лем бке вполне бы удовольствовался «каким-нибудь самостоятель- 1 «Прежний мягкий губернатор наш оставил управление не совсем в по рядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; все лето свирепствовали по городам и селам пожары, а в народе все сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах. Гра бительство возросло вдвое против прежних размеров».