Чтение онлайн

306

иногда про это не знаете… В вас даже есть простодушие и наив ность… Я люблю красоту… Я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ… Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою…вы краса вец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы…» Но в это исступленное объяснение, подобострастное и уничижительное («Вы предводитель, вы солнце, а я ваш чер вяк… Без вас я муха, идея в склянке, Колумб без Америки»), неприметно, но настойчиво проникает интонация требователь ная и властная, жесткая и взыскательная. «Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы… Мне вы, вы надобны, без вас я нуль…» Божествен ным атрибутам самозванца Ставрогина, его сверхъестествен ным полномочиям и достоинствам вдруг придается утилитар ный смысл; рамки этих полномочий странно и резко сужаются, а неожиданная, неосторожная проговорка Петра Степановича («Нам ведь только на раз рычаг, чтоб землю поднять») практически сводит их на нет. Умоляя другого стать ложным царем и зная, что тот, дру гой, конечно же, не царь, Петр Верховенский тем самым почти открыто провозглашает свое право на власть, не обусловленное никакими формальными церемониями. Идол-Ставрогин в этой схеме оказывается не более чем удобным и эффектным сред ством 1: «Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожа ры… Мы пустим легенды… Мы пустим… Ивана-Царевича». Это «мы» не включает идола. «Мы скажем, что он «скрывается»… Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скры вается»?.. Он есть, но никто не видел его». Иногда это «мы» забывается и нарушает маскировку: «Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо». Идол-самозванец, по плану Верховенского, должен заме нить не только царя; он по своим природным качествам («гор дый, как бог») и по мотивам легенды претендует на место зем ного бога, человекобога, с тем преимуществом перед богом на небе, что про первого нельзя сказать, будто его нет. Земной бог есть, но он «скрывается»; утоление религиозного чувства будет происходить тем реже, чем оно сильнее. Поэтому: 1 Так использует Петр Верховенский интеллект Шигалева и жажду общественной деятельности членов пятерки, нравственный порыв Виргинского и фанатическую веру в «общее дело» Эркеля, легкомыслие Юлии Михайловны и глупость Лембке, смерть Шатова и самоубийство Кириллова, тайну брака Ставрогина и его страсть к Лизе.

307

«А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, на пример. И пойдет по всей земле: «Видели, видели». Манипуля ция человекобогом-самозванцем, царем-идолом предусмат ривает, помимо религиозных, и социально-правовые моменты. По легенде (то есть пропаганде Петра Степановича), новый царь несет новую правду, и «если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано». Итак, «мы», которые наверху; миф о новом царе, который дал «новый правый закон»; кучки-пятерки, которые «вместо га зет» будут разносить по миру новую мифологию; мужик, кото рый будет всему верить и класть в указанное дупло свою жало бу, — такова структура той власти и той силы, от которой «взволнуется море, и рухнет балаган». Ни с кем и ни за что делиться властью Петр Верховенский не собирается. Казарменный социализм — фаланстера (здесь пригодятся Фурье — Шигалев), авторитарное правление (здесь Петруша сам 1), тоталитарный режим («надо устроиться послушанию») с мистикой и мифологией (легенда о скрываю щемся царе-идоле, для чего и нужен поначалу Ставрогин), а также «новый правый закон» (то есть заведомо ложная агита ция и пропаганда) — все это и составит «каменное строение», о котором в неистовом порыве проповедует Верховенский: «…и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!» Неистово рвущийся к власти самозванец и узурпатор, автор и дирижер смуты, маньяк и одержимый, манипулятор и мисти фикатор, Петр Верховенский вполне точно обозначил пункти ры будущего строительства. Под маской революционера, социа листа и демократа, прикрываясь для официального полити ческого ханжества фразеологией «ярко-красного либерализ ма», он намеревается устроить «равенство в муравейнике» при условии его полного подчинения деспотической диктатуре и идолократии. Страна, которую он избрал опытным полем для эксперимента, обрекается им на диктаторский режим, где на род, объединяя его вокруг ложной идеологии, превращают в толпу, где, насаждая идолопоклонство и культ человекобога, правители манипулируют сознанием миллионов, где все и вся подчиняется «одной великолепной, кумирной, деспотической 1 Как именно Петр Степанович будет поддерживать режим правления, ясно из признания самого верного и фанатически преданного ему исполни теля убийства Эркеля: «Я пойму, что вам нужно сберечь свою личность, потому что вы — все, а мы — ничто».

308

воле» 1. Логика смуты вела к диктатуре диктатора, к власти идеологического бреда, к кошмару привычного насилия. «Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы жи вем!» — поражался Степан Трофимович Верховенский. «О ка рикатура! — обращался он к сыну. — …да неужто ты себя та кого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь?» Взамен Христа— такая перспектива нисколько не смущала Петра Верховенского. «Политический обольститель», «провокатор-предатель», «ложный ум», «первый убивец», «шпион и подлец», «обезьяна», «злодей-соблазнитель» — так рекомендуют его «соратники» — оборотень Петруша перед самым своим таинственным исчезно вением за пределы отечества кокетливо сокрушается: «Черто ва должность». Бесовская одержимость силами зла и разрушения, гордыня идеологического своеволия, самозваные претензии на владе ние миром, сверхчеловеческое, «самобожеское» («сам бог вместо Христа») мирочувствование — эти глубинные, неиско ренимые духовные пороки политического честолюбца и руко водителя смуты на языке исторических былей обретали апо калипсическое значение, обнажая некие сущностные, неотме нимые законы противостояния добра и зла. Россия, раздирае мая бесами, стояла перед выбором своей судьбы; угроза ее ду ховному существованию, опасность превращения страны в аре ну для «дьяволова водевиля», а народа — в человеческое ста до, ведомое и понуждаемое к «земному раю» с «земными бога ми», были явственно различимы в демоническом хоре персона жей смуты. Нравственный и политический диагноз болезни, коренившейся в русской революции, художественный анализ симптомов и неизбежных осложнений равнялись ясновиде нию и пророчеству. В 1914 году в статье «Русская трагедия» С. Н. Булгаков писал: «Если Достоевский, действительно, прозирал в жизни ее трагическую закономерность, тогда уж наверное можно ска зать, что не политика, как таковая, существенна для этой тра гедии, есть для нее самое важное. Политика не может соста вить основу трагедии, мир политики остается вне трагического, и не может быть политической трагедии в собственном смысле слова… Не в политической инстанции обсуждается здесь дело революции и произносится над ней приговор. Здесь иное, 1 «Тот самозванец, которого хочет найти в Ставрогине Верховенский, конечно, есть он сам, а еще более тот, кто им владеет, — настоящий и подлин ный самозванец», — писал С. Н. Булгаков (Русская трагедия, с. 22).

309

высшее судьбище, здесь состязаются не большевики и мень шевики, не эсдеки и эсэры, не черносотенцы и кадеты. Нет, здесь «Бог с дьяволом борется, а поле битвы — сердца людей», и потому-то трагедия «Бесы» имеет не только политическое, временное, преходящее значение, но содержит в себе такое зерно бессмертной жизни, луч немеркнущей истины, какие имеют все великие и подлинные трагедии…» Вряд ли можно что-либо возразить автору. И все-таки дей ствительность давала пищу для размышлений, окрашенных именно политическими реалиями. «Все сбылось по Достоев скому, — писал в 1921 году В. Переверзев. — …В революции есть что-то дьявольски хитрое, бесовски лукавое. Ужас рево люции не в том, что она имморальна, обрызгана кровью, напое на жестокостью, а в том, что она дает золото дьявольских кла дов, которое обращается в битые черепки, после совершения ради этого золота всех жестокостей. Революция соблазни тельна, и понятно вполне почти маниакальное увлечение ею. Достоевский и его герои прекрасно знают этот революцион ный соблазн… Но вот из бездны поднимается навстречу, рас сеивая обаятельные призраки, ничем не ограниченная тира ния, — и соблазн уступает место отвращению» 1. Однако героям «Бесов» ведомы не только соблазны и отвра щения. Роман-предупреждение являет и такой редкостный для всех времен феномен, как отказ от самовластия. «ЭТО ЛИ ПОДВИГ НИКОЛАЯ СТАВРОГИНА?» Если самозванство есть болезнь личности, утратившей ду ховный центр, если фантастическая претензия на мировое господство рвущегося к власти руководителя смуты обнажает ее коренной дефект, то чем в таком случае является отказ «героя-солнца», «князя и ясного сокола» Николая Ставрогина от трона и венца царя-самозванца, которые он может получить из рук заговорщиков? Что означает — и на языке символов и на языке исторических былей — отказ от соучастия в смуте, пренебрежение неправедной властью, сопротивление бесов ской идее захвата мира, неприятие звания и имени кумира- идола живого бога? В предыстории романа есть одна любопытная дата: конец 1867 года, когда русский путешественник за границей, дворя нин и аристократ, красавец и проповедник Николай Ставро- 1 Переверзев В. Достоевский и революция. — «Печать и революция», 1921, № 3, с. 9, 7.

310

гин участвует в реорганизации общества по новому плану и пи шет для него устав. «Поймите же, — с неистовой злобой закричит на Николая Всеволодовича два года спустя Петр Верховенский, — что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться!.. Я вас с заграницы выдумал; выдумал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!» Причины, по которым ввязался Николай Всеволодович в политическую авантюру Петра Верховенского, ничего общего с политикой не имели; нечаянность, непреднамеренность его прежнего соучастия очевидны. Но даже случайное сотрудни чество с «организацией» не проходит бесследно: тот, кто попал в ее орбиту, — человек меченый, обреченный. «Вы, вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бес стыдную, бездарную лакейскую нелепость! Вы член их обще ства! Это ли подвиг Николая Ставрогина!» — отчаянно воскли цает Шатов во время их ночной встречи. И Ставрогин вынуж ден объясниться: «Видите, в строгом смысле я к этому общест ву совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их оставить, потому что и не поступал. Напротив, с самого начала заявил, что я им не товарищ, а если и помогал случайно, то только так, как праздный человек… Но они теперь одумались и решили про себя, что и меня отпустить опасно, и, кажется, я тоже приговорен» 1. В сущности говоря, пружиной романного действия, тайной интригой «Бесов» и является противостояние Верховенского и Ставрогина, которых связывает «взаимность тайн случай ная». Широкомасштабная провокация Петра Степановича, предполагавшая убийство Шатова и самоубийство Кириллова, имела на данном отрезке времени конечную цель: обрести союзника, соучастника и соруководителя смуты в лице Став рогина, затолкнув его с помощью шантажа в ситуацию подчи нения и навязав ему роль Лжецаря — Стеньки Разина. И что бы ни говорить о порочных свойствах «великого гре шника», как бы ни осуждать его явные и тайные аморальные поступки (о чем написана большая литература), нельзя не считаться с главным фактом: кровавого кошмара, который зна чился в программе Петра Верховенского, а также роли пред- 1 Подозрения Ставрогина, что опасность может грозить и лично ему, подтверждаются позже. «Теперь ты мне сызнова угрожаешь и деньги сулишь, на какое дело — молчишь, — произносит перед Верховенским свою обличи тельную речь Федька Каторжный. — А я сумлеваюсь в уме, что в Петербург меня шлешь, чтоб господину Ставрогину, Николаю Всеволодовичу, чем ни на есть по злобе своей отомстить, надеясь на мое легковерие. Из этого ты выхо дишь первый убивец».

311

водителя в ней Ставрогин не принял. Разобравшись в спе цифике надежд и упования «деятелей движения», от дальней шего соучастия отказался. Сознав реальную опасность мести Шатову, предупредил его о готовящемся убий стве 1. Несмотря на опутавшую его сеть шантажа, сохранил за собой личную свободу, игнорируя тактику компрометации и слежки. Разглядев амбиции беса-политика Петруши, не скрыл своего разочарования («если бы вы не такой шут… Если бы только хоть каплю умнее») и почти физического отвращения к «пьяному» и «помешанному». Подводя итог своей жизни, дал нравственную оценку «верховенцам». «Я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего, — пишет Ставрогин в предсмертном письме к Даше. — А для сме ху, со злобы, тоже не мог, и не потому, чтобы боялся смешно го, — я смешного не могу испугаться, — а потому, что все-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило». Черновик письма содержит не только нравственное, но и политическое осуждение: «Я не могу обрадоваться, как вся наша молодежь, царству посред ственности, завистливого равенства, глупой безличности, от рицанию всякого долга, всякой чести, всякой обязанности, от рицанию отечества и видящих цель в одном разрушении, и ци нически отрицая всякую основу, которая бы могла их связать вновь, по разрушении всего, по осквернении всего и по раз граблении всего, в то мгновение, когда уже нельзя будет жить и малым запасом уцелевших от истребления продуктов и вещей старого порядка». Трезвый политический взгляд и беспощад ный анализ дают твердый прогноз: «Говорят, они хотят рабо тать — не станут они работать. Говорят, они хотят составить новое общество? Нет у них связей для нового общества, но они об этом не думают. Не думают! Но все учения их сложились именно так, чтоб отвлечь их от думы» (11, 304). Ставрогин не совершил подвиг исповеди и покаяния. Став рогин не избежал греха попустительства и бросил город на произвол разрушителей. Ставрогин не убивал и был против убийства, но знал, что люди будут убиты, и не остановил убийц. Ставрогин не устоял в искушениях страсти и погубил Лизу. Ставрогин совершил смертный грех самоубийства. Но Ставрогин явил пример несоучастия в «крови по совес ти», в разрушении по принципу. И, может быть, в свете того 1 «Пожалуйста, не смейтесь, — убеждает Ставрогин Шатова, — он (Пе труша. — Л. С.) очень в состоянии спустить курок… По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука».

312

реального опыта, который не обошел Россию, где была «попро бована» программа Верховенского, феномен ее осмысления и осуждения, а также пример несоучастия, противоборства и отказа от самозваной власти и в самом деле явили собой нечто в высшей степени поучительное. Во всяком случае — по мер кам позднейшего времени — почти и неслыханное. Попробуем составить мартиролог романа «Бесы» — здесь список точен и жертвы можно назвать поименно. Расчет не сложен: из тринадцати погибших персонажей (что составляет треть всех действующих лиц романа) только трое умерли своей смертью, без видимой связи с катастрофой, постигшей город. Остальные десять — прямые и косвенные ее жертвы, среди которых и те, кто был приговорен, и те, кто оказался свидете лем или родственником, и те, кто осуществлял убийство. Опыт смуты — в виде лабораторного эксперимента — был произведен в масштабах только одного города, в течение только одного месяца, силами только одной пятерки заговорщиков, действовавших подпольно и пока не имев ших власти. Через три месяца после завершения первой пробы город оправился, отдохнул и отдышался — но не одумался: похоро нив своих мертвецов и изолировав пятерку, он легкомысленно выпустил и потерял след руководителя. Успокоившись, люди начали вновь творить мифы, — даже самого Петра Степано вича считая «чуть ли не за гения, по крайней мере с «гениаль ными способностями». Ни под одну категорию обвиняемых не подошел Шигалев; смягчения своей участи ждал Виргинский; ни в чем не раскаял ся Эркель; лгал и с надеждой готовился к предстоящему суду Липутин, позировал и жаждал судебных эффектов Толкачен- ко. Все, кто мешал или отказывался помогать, самоустрани лись или были устранены. Все могло начаться снова и с иным размахом.

Ах, старое слово — бесовщина! Все стало гораздо запутанней и страшней… Ю. Трифонов, «Нетерпение» Россия «Бесам» не поверила. Либеральное и демократи ческое общество считало своим святым долгом ахать и ужа саться при одной мысли об «уродливой карикатуре» и «злобной клевете». За Достоевским было записано творческое банкрот ство, неспособность к объективному наблюдению, болезненное состояние духа. Его герои получили квалификацию манеке нов, маньяков, психопатов, роман в целом — нелестную аттес тацию госпиталя для умалишенных, галереи сумасшедших. Столь острая реакция либерально-демократической кри тики вряд ли была спровоцирована эстетическими соображе ниями. Негодование по поводу «самого слабого, самого неху дожественного» произведения Достоевского наверняка было бы не столь значительным, если бы не пункт скорее идейного, чем художественного плана. Насколько верно (похоже или непохоже) изобразил писа тель участников современного ему революционно-освободи- тельного движения — мимо этого вопроса действительно не мог пройти никто из критиков и читателей Достоевского. У всех на памяти был нечаевский процесс 1871 года. Все хорошо помнили речь адвоката В. Д. Спасовича о подсудимом: «Этот страшный, роковой человек всюду, где он ни останавли вался, приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение. Есть легенда, изображающая поветрие в виде женщины с кро вавым платком. Где она появится, там люди мрут тысячами. Мне кажется, Нечаев совершенно походит на это сказочное олицетворение моровой язвы» (см.: 12, 204). Демократическая молодежь, познакомившись с материала ми процесса, спешила отмежеваться от «мистического кошма ра», искренне заявляла свое негодование по поводу теории и практики Нечаева. «В летние месяцы 1871 года, — писала впо-

325

следствии народоволка А. И. Корнилова-Мороз, — в окружном суде разбирался процесс нечаевцев; суд был гласный, и под робные отчеты о показаниях и речах печатались в газетах. Все наши с большим интересом следили за делом и старались попасть на заседания суда… Программа Нечаева, иезуитская система его организации, слепое подчинение членов кружка неведомому центру, никакой ровно деятельностью себя не проявившему, — все это нам, как «критически мыслящим лич ностям», отрицающим всякие авторитеты, было крайне анти патично. Отрицательное отношение к «нечаевщине» вызывало стремление устроить организацию на противоположных нача лах, основанных на близком знакомстве, симпатии, полном до верии и равенстве всех членов, а прежде всего — на высоком уровне их нравственного развития. Большая часть подсудимых возбуждала к себе наше сочув ствие, но поведение иных вызывало досаду: мы строго осужда ли их неискренность, желание получить свободу путем разных уловок и умолчаний о своем настоящем образе мыслей» 1. Кружковцы 1870-х годов, подвергая безусловному осужде нию принципы и методы Нечаева, стремились противопоста вить авантюризму нечаевщины нечто совершенно другое. Под воздействием отрицательного впечатления, полученного от процесса, революционная молодежь переориентировала свою деятельность на распространение образования, пропаганду книг. Один из кружковцев, занятых «книжным делом», Н. А. Ча рушин, писал о порядках, установившихся в кружке: «Органи зованный по типу совершенно противоположному нечаевской организации, без всяких уставов и статусов и иных формаль ностей, он покоился исключительно лишь на сродстве настрое ний и взглядов по основным вопросам, высоте и твердости мо ральных принципов и искренней преданности делу народа, из чего, как естественное следствие, вытекали взаимное дове рие, уважение и искренняя привязанность друг к другу» 2. Еще более выразительно о тенденциях антинечаевского движения вспоминал П. А. Кропоткин: «В 1869 году Нечаев попытался организовать тайное революционное общество из молодежи, желавшей работать среди народа. Но для достиже ния своей цели он прибег к приему старинных заговорщиков и не останавливался даже перед обманом, чтобы заставить членов сообщества следовать за собою. Такие приемы 1 Корнилова-Мороз А. И. Перовская и кружок чайковцев. — В кн.: Революционеры 1870-х годов. Л., 1986, с. 76–77 2 Революционеры 1870-х годов, с. 14–15.

326

не могут иметь успеха в России (!), и скоро нечаевская организация рухнула. Всех членов арестовали; нескольких лучших людей из русской интеллигенции сослали в Сибирь, прежде чем они успели сделать что-нибудь. Кружок саморазвития, о котором я говорю, возник из желания противодействовать нечаевским способам деятельности. Чайковский и его друзья рассудили со вершенно верно, что нравственно развитая личность должна быть в основе всякой организации, независимо от того, какой бы политический характер она потом ни приняла и какую бы программу деятельности она ни усвоила под влиянием собы тий… Наш кружок оставался тесной семьей друзей. Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те человек двадцать, ко торых я встретил на первом заседании кружка Чайковского. До сих пор я горжусь тем, что был принят в такую семью» 1. Именно неприязнь к Нечаеву и нечаевщине заставила Н. К. Михайловского возмутиться романом «Бесы»; но при этом критик упрекал Достоевского не в карикатуре на нечаев- цев, а в неоправданно широких, по его мнению, обобщениях: «Нечаевское дело есть до такой степени во всех отношениях монстр, что не может служить темой для романа с более или менее широким захватом. Оно могло бы доставить материал для романа уголовного, узкого и мелкого, могло бы, пожалуй, занять место и в картине современной жизни, но не иначе как в качестве третьестепенного эпизода» 2. Ссылаясь на то, что не- чаевщина нехарактерна для русского общественного движе ния, что она составляет «печальное, ошибочное и преступное исключение» 3, революционная молодежь клялась, что никогда не пойдет по этому губительному следу, ни в коем случае не бу дет строить революционную организацию по типу нечаевской, не станет прибегать для вовлечения в нее людей методами Не чаева. Отрекаясь от нечаевщины, общество отворачивалось и от романа Достоевского. Вопрос стоял так: мы, которые так от крыто заявляем о своем неприятии нечаевщины, не хотим ви деть себя в персонажах «Бесов», мы — другие. Те же, кто изображен в «Бесах», действующие лица злобного памфлета, уродливые марионетки, ничего общего не имеют с настоящими революционерами, и никогда деятели движения не смирятся с 1 Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966, с. 272–273. 2 Михайловский Н. К. Литературные и журнальные заметки. — «Отечественные записки», 1873, № 2, отд. II, с. 323. 3 Там же, с. 331.

327

карикатурой на себя, никогда не признают художественный мир «Бесов» хоть сколько-нибудь реалистическим и тем более — провиденциальным. Но, как это ни парадоксально, такая реакция была в целом нравственно здоровой — хотя и политически близорукой. Тот факт, что роман Достоевского возмутил демократов и либера лов, свидетельствовал скорее в пользу возмущавшихся и сулил надежду, что болезненная прививка нечаевщины оградит рус скую революцию от рецидива болезни. Тогда казалось, что с нечаевщиной покончено раз и навсегда, ибо, по убеждению ре волюционеров, «такие приемы не могут иметь успеха в Рос сии». Тогда хотелось верить, что роман Достоевского останет ся нелепым бредом, кошмарным призраком, плодом болезнен ного и раздраженного воображения. Тогда — у истоков рево люции — подобные иллюзии свидетельствовали больше о благородстве мышления, чем о реализме. В сущности же осуждение Нечаева и нечаевщины ни тогда, ни позже не было ни безусловным, ни безого ворочным 1. Уже в процессе явственно ощутилась демонизация и роман тизация Нечаева. «Подсудимые отзывались о нем с уважением, хотя и не без горечи. Даже более остальных разочаровавшийся в Нечаеве Кузнецов показывал, что Нечаев «о положении наро да… говорил с страшным энтузиазмом, и видно было, что во всяком его слове была искренняя любовь»… Ему вторили Ни колаев, Прыжов, Рипман и другие. Особенно восторженно говорил о Нечаеве Успенский: «Нечаев обладал страшной энергией и производил большое влияние на лиц, знавших его. Он был верен своей цели, очень предан своему делу и личной вражды ни к кому не имел… Что же касается нравственных его качеств, то он производил впечатление человека полнейшей преданности делу и той идее, которой он служил. Сведениями он обладал громадными и умел чрезвычайно ловко пользовать ся своими знаниями. Поэтому мы относились к нему с полней шим доверием». Спасович, адвокат Нечаева, «представил Не чаева личностью демонической, человеком легендарным», по хожим на «сказочного героя» (12, 204). 1 «Убийство Иванова и все обстоятельства, с ним связанные, публикация в прессе расшифрованного «Катехизиса» способствовали почти единодуш ному осуждению и резкой критике деятельности Нечаева и его общества ради кальной и революционной интеллигенцией России. Н. К. Михайловский, Г. А. Лопатин, В. И. Засулич, А. И. Герцен и многие другие оставили недвус мысленно ясные отрицательные оценки «нечаевщины» (12, 195), — утвер ждают комментаторы ПСС.