Чтение онлайн

В Индии приезжих поражает чудовищная грязь городских трущоб, которая бьет по их органам чувств, едва они выходят из аэропорта. Им не понять, почему так много индийцев по доброй воле живут в таких условиях, хотя могли бы жить в деревне и доить свою семейную корову. Но большинство трущобных жителей проголосовали ногами за свой выбор (некоторых сорвало с места природное бедствие или строительство плотин). Несмотря на возмутительно низкое качество городского планирования и отсутствие гарантий занятости, бедным и низшим кастам город предлагает экономические и социальные возможности, которых в деревне чаще всего нет. Более 100 млн сельских жителей не имеют земли. Но независимо от того, улучшатся условия в трущобах или нет, число тех, кто в ближайшие годы захочет переселиться в город, неизбежно возрастет.

«Выход не в том, чтобы выслать людей назад в деревню, да это и невозможно в условиях демократии, – говорит Нилекани. – Выход в повышении качества городского управления и в том, чтобы предоставить беднякам настоящие рабочие места. Городские элиты вьют свои гнезда с максимальным комфортом. Но, устроившись на верхушке, они хотят отказать всем остальным в тех же возможностях. Если мы не начнем создавать для масс рабочие места и не повысим темпы экономического роста, в опасности окажутся все. Нужно думать о будущем».

Индийская экономика представляет собой шизофреничнеское сочетание проблесков высоких технологий XXI века на фоне удручающего средневекового прошлого. Но меня сильнее всего озадачивает то, что среди индийских элит – среди тех, кто больше всего выиграл от либерализации экономики после 1991 г., – встречаются упорнейшие защитники старого менталитета, который примерно можно описать как современность для привилегированных и феодализм для крестьянства. По отношению к Аруне и Никхилу из Девдунгри, видящим будущее индийской деревни в развитии низовой «демократии участия», было бы нечестно отнести их к числу защитников феодализма. Они принадлежат к прогрессивному крылу широкого спектра мнений, включающего всевозможных романтиков деревни, от происходящих из высших каст чиновников административного аппарата, блокирующих попытки улучшить городское планирование, до коллег Нилекани из отрасли информационных технологий, которые, по-видимому, верят, что если распространить цифровую революцию на деревню, люди расхотят переезжать оттуда (широко распространенное мнение) [43] . При этом большинство фактов говорит о том, что крестьянство – в том числе в Северной Индии – может и не поддерживать такую точку зрения. Многие бедные крестьяне находят в городах неофициальную работу, дающую им возможность посылать деньги семье. Поскольку эти рабочие места ненадежны, их семьи остаются в деревне. Это одна из причин того, почему ускорение темпов урбанизации не находит отражения в показателях официальной статистики.

В сопровождении моей тещи Апарны, до выхода на пенсию возглавлявшей факультет истории Делийского университета, я побывал в одной из деревень расположенного в долинах священного Ганга штата Уттар-Прадеш, самого густонаселенного штата Индии, где проживает 170 млн человек. Мысль съездить в эту деревню подал шофер Апарны Вирендер Сингх, который, как многие крестьяне Уттар-Прадеша, содержит семью, работая в Дели на низкостатусном рабочем месте. Вирендер, кстати говоря, уже несколько лет уговаривал меня съездить, чтобы посмотреть на его деревню.

Деревня, расположенная в трех часах езды от Дели, стоит вдоль изрытой ухабами дороги, забитой мотороллерами, велосипедами, ослиными упряжками и пережившими не одну реинкарнацию причудливыми допотопными тракторами, которые в конце цепи перерождений превратились в самые медленные в мире такси. Обычное зрелище – трактор с прицепом, в который набились двадцать-тридцать пассажиров, тарахтит по пыльной дороге со скоростью пятнадцать миль в час. Регион расположен в долине Ганга в Северной Индии и ландшафт представляет собой плоскую монотонную равнину. Селения сливаются, и кажется, что едешь по одной бесконечной деревне, так что невозможно вспомнить ни одного пейзажа, на котором бы не виднелись люди. Каждые несколько миль вырастает отдающий эпохой Диккенса уродливый силуэт завода, перерабатывающего сахарный тростник, который культивируется в западной части Уттар-Прадеша. В период уборки сахарного тростника на дорогах возникают многомильные пробки, в которых крестьяне по два-три дня изнывают на своих тракторах и ослиных упряжках, дожидаясь очереди взвесить и разгрузить свой тростник. Владельцы сахарных заводов не считают нужным увеличить количество весовых пунктов, чтобы ускорить процесс приемки тростника, а крестьяне терпеливо приспособились к этим бесконечным очередям, что красноречиво демонстрирует соотношение сил в штате. В глазах постороннего наблюдателя индийский крестьянин предстает воплощением бесконечного терпения, воспитанного смирением многих поколений. Но в этом тихом омуте есть сильные подводные течения.

Дом семьи Вирендера точно такой же, как у любой другой крестьянской семьи в Уттар-Прадеше. На небольшом семейном подворье, окруженном глинобитным забором и крытом соломой, живут шесть буйволов. Буйволиный навоз используется и как строительный материал, цементирующий стены дома, и как топливо для приготовления еды, и как антисептик, которым обмазывают глиняные полы. Коровий навоз используют даже как антисептик при рождении детей, которые в этих краях до сих пор появляются на свет в домашних условиях. В Уттар-Прадеше, где проживает 8 % беднейших жителей мира [44] , материнская смертность одна из самых высоких в Индии.

Пока Вирендер кипятил буйволиное молоко, чтобы напоить нас, меня и тещу усадили на единственную в семье лежанку чарпой. Стены и потолок небольшой кухни, служащей также спальней для восьми человек, были черны из-за сажи от очага. В деревнях Северной Индии отрывистый туберкулезный кашель обычен также, как рев ослов, мычание буйволов и звон храмового колокола. По словам Вирендера, он единственный из четырех братьев работает в Дели. Его скромное месячное жалованье составляет 90 % дохода семьи. Принадлежащие семье два акра земли, на которых его братья выращивают горох и другие бобовые, обеспечивают семью пропитанием. Примерно также, по его словам, живут и все его соседи. В каждой семье хотя бы один человек работает в городе.

Мы решили заглянуть в самый большой дом, одно из немногих капитальных сооружений, расположенное на другом краю деревни, у главной дороги. Нас, чужаков, впустили в дом безо всяких вопросов, как впускают всех нежданных визитеров. Хозяева были тхакурами деревни, землевладельцами из высшей касты. У них пятнадцать акров земли, часть которой они сдают в аренду. Их громадный дом, расположенный по периметру большого, мощеного мрамором двора, в центре которого сияет и журчит фонтан, построен и содержится не на поземельные доходы. По их словам, у них осталась только треть земли, которой они владели до земельных реформ Неру 1950— 1960-х годов.

В другом крыле дома устроен небольшой частный храм, посвященный средневековому ученому Саи Баба, которого почитают по всей стране. Потолки в жилых комнатах окаймлены бело-голубой алебастровой лепниной с цветочными мотивами, которая напоминает великолепные бальные залы Англии периода Регентства [45] . В отличие от подавляющего большинства других деревенских домов, в которых обходятся керосиновыми лампами, дом полностью электрифицирован и оборудован кондиционерами. Но как и все остальные, семья тхакуров живет за счет денежных переводов одного из членов семьи. На мой вопрос, как им удалось построить этот бесподобный дом, мать семейства ответила: «Мой сын работает на MTNL в Дели», и других объяснений не требовалось. Mahanagar Telephone Nigam Limited — принадлежащая государству главная телефонная компания Индии. Здесь назначают жалованье по нормам, установленным для государственной администрации, – жалованье сотрудника управленческого аппарата составляет от 500 до 1000 долл. в месяц, плюс множество таких дополнительных благ, как бесплатное или субсидируемое жилье, бесплатное пользование электричеством и телефоном. По деревенским меркам это необыкновенное богатство, однако даже такое жалованье не может объяснить той роскоши, в которой живет эта семья.

Но тот, кому приходилось сталкиваться с MTNL или любой другой государственной компанией Индии, вряд ли поверит, что большинство ее служащих живет на одну зарплату.

Жалованье – это только карманные расходы. Настоящий доход приносит хорошо продуманная и практически узаконенная система взяток, в которой клиенту приходится платить за подключение к телефонной линии, за сокращение грабительских и нерасшифрованных счетов, за повторное подключение к линии после того, как пользователя отключили безо всяких оснований, и т. п.

Для всех, кроме англоязычных элит, перед которыми после 1991 г. открылись новые горизонты, работа на государство – предел мечтаний. На мой вопрос, о какой работе он мечтает, Вирендер ответил: «Работать на государство». «Работа на государство», – отвечали его племянники и племянницы, которые, казалось, были удивлены столь банальным вопросом. «Работа на государство», – отвечали все жители деревни, с которыми Никхил и Аруна познакомили меня несколькими месяцами ранее. Для подавляющего большинства индийцев работать на государство означает не только гарантию занятости, хотя перспектива того, что тебя нельзя уволить, весьма заманчива. Дело даже не в повышении социального статуса, хотя для большинства людей и это очень важно. Для большинства жителей села работа в государственном учреждении означает мгновенное вознесение на гораздо более высокий жизненный уровень. Это все равно что переселиться из ветхой халупы, построенной из соломы, перемешанной с коровьим навозом, в настоящий дом, стены которого отделаны чистейшим мрамором из Раджастана.