Чтение онлайн

Как не прискорбно, но Алексей Львович оказался прав.

Ошибся только в одном.

Самого Олега я не боялась никогда.

— Телефон сел, я ринулась к окну, вместо того, чтобы попросить у кого-нибудь зарядку и спокойно набрать тебе. Или выйти на улицу. Как долбанный человек-паук там ползала по долбанному стеклу, пытаясь поймать сеть…

— Козел, естественно, не мог мне набрать, — злобно скрипит.

— Заткнись и слушай! — рявкаю, и ударяю по твердому плечу ладонью. — Речь сейчас не о нем.

Про то, что моя голова рисовала в данном варианте, молчу. Потому что знаю, что права. Нет смысла тратить время на спор.

Если бы я позвонила с телефона старшего Воробьева — нихрена бы не изменилось.

Статус шлюхи, щедро выданный любимым мужчиной, налип так прочно, что никакие вводные, кроме моего безропотного сидения дома не способны его стереть.

— Когда я поймала сеть, не без помощи Алексея Львовича, до меня дозвонились из больницы. Сообщили, что маме плохо, а папа пришел в себя. И телефон вырубился. Чтобы не терять времени, поехала со старшим Воробьевым. Всю дорогу дрочила блядский провод, чтобы на пару процентов подзарядить и отправить тебе сообщение. И не смогла. А знаешь почему? А потому что не могла коротко сформулировать так, чтобы ни в коем случае не ранить твои те самые глубокие чувства, о которых вот на этой флешке записано дохера треков, ни один из которых я даже не слышала.

— Слышала…

— Блядь, Шершнев, не беси меня сейчас! — шиплю, едва удерживаясь на месте от нарастающего в теле зуда. — Про вашу братскую любовь к страданию говорить будешь с Лазаревым или психиатром, а не со мной. Я не собираюсь снова разговор о нас замыкать на тебе любимом.

Молчит. Желваки гуляют по напряженному лицу, а твердые мышцы отчетливо выделяются из-под тонкой футболки. Замечаю едва заметную сетку мурашек и сама ежусь.

Майские ночи — прохладное время.

Замерзнет же. Дебил.

Резко отворачиваюсь и взглядом нахожу точку, за которую охотно цепляюсь. Сияющая нить гирлянды, оплетающая веранду, отдает жалобным скулежом в сердце

— Короче, когда я добралась к маме — побежала звонить тебе. Телефон выключен. Я много раз звонила. И только через какое-то время обнаружила, что моего телефона нет, — тяжело вздыхаю и нервно хихикаю. — Знаешь, я уже тогда понимала, что будет пиздец. Вот когда Воробьев приехал и мне в руки передал смартфон. Еще сказал, что на зарядку тот поставил. Я прямо таки слышала все то, что меня ждет дома, но старательно отмахивалась. Оправдывала тебя в тысячный, сука, раз.

— Ну на себя-то нимб тоже не цепляй, принцесса.

— А я и не святая, Олег. Можешь выкатить мне все свои претензии, я не против. Но сейчас я отвечаю на твой вопрос, — с трудом тяну воздух и судорожно растираю плечи.

Стараюсь прогнать по телу тепло. Которого с каждым словом становится только меньше.

— Я была готова. К твоей реакции, к тому, что ты в полное говно расхерачил наш дом. Сейчас жутко осознавать, но я этого боялась и ждала. Оскорблений, ссор, напряжения, скользящего в воздухе. Все стало так привычно с тобой. А потом ты поплелся на второй этаж. Ну я бросилась тебе помогать, но куда там! — нервно хмыкаю и качаю головой, болезненно изогнув губы. — Тонкая душевная организация в депрессии, творческое эго хозяина жизни ущемлено. Естественно, в таком состоянии зачем нам Лена, правильно? Правильно. Вот твой задетый за живое внутренний гений меня и отпихнул, приняв решение карабкаться самостоятельно.

Жмурюсь. Вспоминаю момент полета. Боль, пронзившая тело. Она стала ничем по сравнению с пониманием, свалившимся на меня, когда изумрудные затуманенные радужки обеспокоенно разглядывали мое лицо.

Именно тогда я поняла — чем дальше, тем будет только хуже.

Мы не двигались к спокойной и размеренной жизни.

Мы валились в ад, периодически дразня чертей внизу, чтобы те тащили нас все дальше и дальше.

— Все-таки ударил.

— Блядь, Шершнев, — гневно рычу и распахиваю глаза. — Если бы ты хотя бы на миллиметр сделал то, к чему я не готова с момента, как приняла решение быть с тобой, то стулом я расхерачила бы не окно, а твою голову. Ясно тебе?

— Тогда почему?

— Потому что ты мне не веришь, Олег. Тебе проще представить, что я изменяю хер пойми с кем, проще поверить в то, что ты мог меня ударить, чем в то, что я люблю тебя таким, какой ты есть. Со всеми твоими властными замашками, творческими кризисами и эмоциональной амплитудой от Питера до Владивостока.

Глава 7. Лена

В свалившейся на плечи тишине слышно, как стрекочут последние искры. Они лениво вылетают из картонных жерл, громко взрываются, пока заряд не истончается, прежде, чем потухнуть полностью. Образовавшуюся темноту рассеивает лишь блеклый теплый свет гирлянды, да блики крошечных бриллиантовых звезд на тропинке.

Маленький кусочек металла в ладони нагревается до температуры тела и становится не ощутим. То и дело кошусь на него. Как бывает с украшениями, которые носишь, а в какой-то момент судорожно проверяешь, не потерял ли. Дергаешь утяжеленные серьгами мочки, водишь по шее, гладишь фаланги, чтобы убедиться, что все на месте и испытать краткий миг облегчения и микроукол радости.

Или понять, что то, что сопровождало тебя долгий период твоей жизни, исчезло, а ты и не заметил.

— Я понимаю, Лен. Не полный кретин.

Олег складывает перед собой пальцы, затем прижимает их к переносице. Глаза плотно закрыты, и лишь движение ресниц выдает мыслительный процесс моего мужа.

Бывшего.

Тусклый свет отражается от обручального кольца, скользит по стеклянному циферблату прямо к увесистой металлической цепи. Пробегается по замысловатым кожаным веревочкам и теряется где-то между среди деревянных бусин на толстом ремешке, плотно охватывающем его запястье, и острыми концами татуировки, означающей смерть.

Закусывает большой палец, словно решается на что-то сомнительное, а затем убирает руки от лица.

— На аналитические способности никогда не жаловался. Если ты где-то находишься, то только потому, что сама хочешь там быть. По разным причинам, конечно, — усмехается и ерошит отросшие пряди волос. — Но быть со мной других причин, кроме как твои чувства, правда больше не осталось. Ты в состоянии себя обеспечивать, развиваешь бизнес, новые проекты, куча прекрасных друзей и, наконец-то, идущий на поправку отец. А я тот еще, блядь, троянский конь.

Грустная улыбка трогает жесткие губы. Заламываю пальцы и увожу взгляд. Неприятная скребущая тоска трогает сердце и стучит по затянувшимся нервам. Обида, казалось бы пережитая, рвется наружу.

— Тогда в чем дело? Почему на меня свалилось столько твоей злобы?

— Не знаю, как объяснить, — морщится и с силой смеживает веки.

— Я старалась показать свои чувства, так много тратила времени, чтобы тебе угодить. Амбиции свои урезала в половину. И каждый божий день слушала, какая я херовая. Так что уж постарайся и сейчас найти какие-нибудь слова для меня, Шершнев.