Чтение онлайн

Глеб как-то говорил, что их семья всегда могла позволить себе больше, чем остальные. "Даже если у нас всё пойдёт по заднице, у нас есть люди, которые нас вытащат," — говорил он. Как же так вышло, что сейчас никто его не вытащил? Где была эта их обеспеченность, когда его отец оказался на больничной койке с проломленным черепом?

Рядом с Князевыми Настя всегда чувствовала себя нищенкой. Худая. Вечно голодная. Она никогда не признавалась, что, выходя из школы, не спешила домой. Что вечно придумывала себе какие-то дела: то в библиотеку зайти, то подольше погулять, то "случайно" зависнуть у Глеба, у которого в доме было красиво как в музее и всегда пахло чем-то вкусным — пирожками, курочкой, котлетами. Тетя Валя приходила к ним почти каждый день и готовила обеды и ужины.

А дома был голод, который приходилось скрывать. Дома был запах алкоголя. Дома была тишина, тяжелая и давящая, наполненная не сказанными словами, невыраженными претензиями, глухой злобой, которая висела в воздухе, даже если никто не ругался вслух.

Тогда Настя хорошо умела быть незаметной. Школьная форма всегда чистая, хотя стиралась до истончённой ткани. Кроссовки, которые давно потеряли форму и промокали насквозь в первой же луже. Её старенькая куртка казалась ещё более поношенной, когда она стояла рядом с Глебом, который каждую осень появлялся в новом пальто.

Он никогда не делал вид, что не замечает её бедности.

Никогда не спрашивал:«Почему ты ходишь в одних и тех же джинсах?» или«Почему не покупаешь нормальный телефон?»

Но и жалости не было.

Вместо этого он мог серьёзно сказать что-то вроде:

— Ты ж понимаешь, что через пять лет мы будем богаты?

— Мы? — усмехалась Настя, хотя внутри каждый раз что-то взрывалось от его уверенности.

— Конечно. Ты ведь меня не бросишь, когда я стану миллиардером?

— Скорее ты меня.

— Не смеши. Кто ещё будет вытаскивать меня из дерьма?

И он правда вечно вляпывался. Каждый раз. Каждый чёртов раз. Друг, за которым приходилось бегать и оттаскивать от очередной пропасти. Глеб был человеком-катастрофой. Он не умел жить спокойно. Любая история, в которую можно было ввязаться, становилась его новым вызовом.

— Слушайте, а если мы… — и дальше начиналось что-то абсолютно безумное.

То заброшенный особняк, в который они полезли среди ночи и реально думали, что просто посмотрят и уйдут. Конечно. Пока Полина не провалилась в погреб, Сашка не начал паниковать, а Глеб с Настей не вытащили всех на улицу.

— Глеб, это была гениальная идея, серьёзно.

— Ну а что, в фильмах так делают!

То спор, что он сможет переплыть канал.

— Глеб, там холодная вода!

— Да ладно вам, не такая уж и… БЛЯДЬ, ЛЁД!

То розыгрыши, которые заканчивались вызовом родителей в школу.

Они были бандой. Настя. Полина. Сашка. Глеб. Четыре разных человека, четыре разных темперамента, но вместе они становились чем-то большим. Чем-то неразрушимым. Они убегали от охранников на стройке. Сидели на крыше после выпускного, глядя, как ночной Питер погружается в туман. Мечтали.

— Кем станешь, когда вырастешь? — шутливо спрашивала Настя.

— Ну, либо программистом, либо пиратом, — отвечал Глеб уверенно.

— А если выберешь пиратство, то мне что делать?

— Ты будешь моим корабельным врачом, логично же.

Она смеялась. Тогда ещё казалось, что у них вся жизнь впереди.

Что они всегда будут вместе.

Виктор Васильевич. Имя, которое долгое время не всплывало в её памяти, теперь вспыхнуло ярко, ослепительно, больно. Она помнила его.

Высокий, подтянутый, с той неизменной осанкой человека, привыкшего держаться с достоинством. Строгий, но не жестокий. В его голосе никогда не было раздражения, он редко говорил громко, но его слушали. Он был человеком, о котором говорили с уважением. И уважали его не за деньги, не за связи, не за громкий голос. За характер. За умение держать слово. За то, что никогда не позволял себе слабости, но и чужую силу признавал без зависти.

В школьные годы они с Глебом часто собирались за массивным дубовым столом на их уютной, всегда тёплой кухне, где аромат свежеиспечённого хлеба смешивался с терпким запахом чая, а за окнами шумел дождливый Петербург. Настя любила эти моменты. Любила за то, что здесь никто не смотрел на неё с жалостью. За то, что здесь никогда не говорили о деньгах, о проблемах, о нехватке чего-то. Просто ставили перед ней тарелку и говорили:

— Ешь, девочка. Тебе расти надо.

И она ела. Без стыда и без чувства вины. Без страха, что если возьмёт второй кусок пирога, кому-то другому не хватит.

После ужина они садились за уроки. Ну, как садились. Настя садилась. Глеб устраивался напротив, закидывал руки за голову, делал вдох и начинал болтать.

— Слушай, а если мы…

Дальше могло быть что угодно.

— Сбежим в Амстердам?

— Создадим бизнес по продаже мороженой корюшки в Тюмени?

— Будем грабить банки и тратить деньги на благотворительность?

Настя сжимала ручку, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Но это было невозможно.

Глеб рисовал на её тетрадках, бросал в неё карандаши, проверяя реакцию.

— Ты вообще когда-нибудь заткнёшься?

И вдруг раздавался приглушённый, размеренный голос:

— Ты же понимаешь, что он тебя на край света за собой потащит?

Настя улыбалась, оборачивалась и видела в дверях Виктора Васильевича. Высокий, подтянутый, с чашкой чая в руке. Он не вмешивался в их разговоры. Но иногда говорил что-то важное.

— Понимаю.

Он хмыкал и делал глоток.

— Тогда надеюсь, что у него хватит ума это ценить.

Ей хотелось бы вернуться в тот момент и сказать ему: нет, не хватит.

А теперь Виктор Васильевич лежит в реанимации после нападения. Она не могла в это поверить. Этот человек не был жертвой. Он был крепким, умным, уверенным в себе. Как его вообще можно было сломать?

Настя провела пальцами по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Она ненавидела такие моменты, когда медицина, к которой она привыкла, становилась бесполезной. Когда приходилось решать не как врач, а как человек.

Нужно было отвлечься.

Она знала, что, если с головой уйдёт в привычную рутину — историю болезни, лекарства, анализы, предоперационные заключения — больничный коридор снова станет для неё просто местом работы. Но судьба распорядилась иначе.

Она только успела отойти от поста медсестёр, как её настиг раздражающий фактор.

Голос, от которого хотелось сжаться, убрать руки за спину, как делали новенькие интерны, и исчезнуть в первой же открытой двери.