Чтение онлайн

Ответом было незамедлительное согласие. В этом Маркос ничем не отличался от других детей: он обожал мороженое, особенно в вазочке под названием «Чикаго спешиал» — гвоздь программы «Зонара», популярного уличного кафе на Винезе-лоу-авеню.

Домой они вернулись около полуночи. Двери лифта открылись на четвертом этаже, и Маркос быстро сунул руку в карман своих шортов, нащупывая ключ от квартиры.

— Интересно, родители уже дома? — вполголоса спросил мальчик у Кирстен.

— Если их нет, — шепотом ответила Кирстен, — ты можешь прийти спать ко мне.

Маркос вставил ключ в замок, но поворачивать его почему-то не стал.

Кирстен удивилась:

— Что случилось?

Дверь оказалась не заперта. Маркос слегка толкнул ее кончиками пальцев, и дверь отворилась.

— Боже мой!

Маркос вздрогнул от вырвавшегося у Кирстен возгласа удивления, а вовсе не от вида перевернутой вверх дном квартиры. К этому зрелищу мальчику было не привыкать.

— Подожди здесь, — коротко распорядился Маркос.

На мгновение она и в самом деле подчинилась приказу Маркоса. Но тут же вспомнила, что перед ней всего лишь семилетний ребенок, и поспешила за мальчиком. Кирстен трясло от страха, когда она проходила по разоренной квартире. При мысли, что при обыске могли обнаружить что-нибудь важное, ее бросало в жар. Маркос же выглядел совершенно невозмутимым. Кирстен понравилась реакция мальчика, и в то же время было что-то неестественное в том, с каким спокойствием семилетний ребенок наблюдал разруху в собственном доме.

— Думаешь, их снова арестовали? — нерешительно нарушила молчание Кирстен.

Маркос покачал головой:

— Сегодня вечером они пошли на собрание в «Экономический клуб», там они в безопасности. Нет, полиция опять искала гранки.

У Кирстен пересохло во рту.

— Оставайся здесь, — приказала она Маркосу, который хотел было протестовать, но Кирстен быстро заставила мальчика замолчать. — Делай, что я сказала, Маркос. Я хочу, чтобы ты остался здесь.

— Ну, ладно, — недовольно проворчал мальчик. — Обещаю.

— Вот и молодец. — Кирстен поцеловала ребенка и вышла.

Ей казалось, что каждый ее шаг по коридору слышен, но она быстро сообразила, что это невозможно. Парусиновые тапочки не могли стучать так громко по мягкому ковру — это стучало ее готовое вырваться из груди сердце. Кирстен остановилась возле своей квартиры. Дверь была слегка приоткрыта. Из прихожей доносились приглушенные и невнятные мужские голоса. Расправив плечи, Кирстен глубоко вдохнула и шагнула в квартиру.

Человек в военной форме, листавший стопку журналов на низеньком вишневого дерева кофейном столике, стоявшем напротив дивана в гостиной, немедленно вскочил. Он сказал что-то по-гречески, и в ту же минуту в гостиную быстро вошли два офицера.

— Кто вы? — строго спросила Кирстен, прежде чем они успели открыть рот. — И что вы делаете в моей квартире?

Самый молодой из них, высокий, жилистый, сделал шаг вперед. Он по-военному отдал Кирстен честь и представился:

— Полковник Димитрос Паттакас, мадам. — Голос у офицера был тонкий, почти пронзительный, и говорил он с легким акцентом.

Кирстен не мигая смотрела на Паттакаса.

— И что же вы здесь делаете, полковник?

— Мадам, вы близкий друг Александроса и Ларисы Полисисов?

— Это не ответ.

— Вы абсолютно правы, мадам. Желаете, чтобы я повторил вопрос?

Холодно взглянув на офицера, Кирстен пожала плечами:

— Я знакома с Полисисами.

— Вы не просто знакомы, мадам, вас неоднократно видели в их компании в течение трех последних месяцев.

Кирстен вновь пожала плечами:

— Мы соседи.

— И вы сочувствуете им?

— Я гражданка Соединенных Штатов, — гневно взорвалась Кирстен, — и если вы и ваши люди немедленно не покинете мою квартиру, я свяжусь с американским посольством и подам на вас официальную жалобу.

К величайшей досаде Кирстен, Паттакас встретил ее заявление самоуверенной ухмылкой.

— Город находится на военном положении, мадам, и обращение в американское посольство принесет мало пользы. Так что же вы все-таки делаете в Афинах, мадам? Почему из сотен городов вы выбрали именно Афины? — Не получив ответа, полковник продолжал настаивать: — Через две недели у нас будет референдум, и очень многие, в том числе и ваши соседи, хотели бы, чтобы этот референдум не состоялся. Поэтому я снова спрашиваю вас, что вы делаете в Афинах и сочувствуете ли вы своим соседям?

Кирстен спокойно ответила:

— Я нахожусь в Афинах, полковник Паттакас, просто потому, что мне здесь нравится. Последние пятнадцать месяцев я путешествую по Европе, и Афины — лишь очередной город в моем турне. Что же касается моих симпатий к Полисисам, на это я могу вам сказать только одно — я аполитична. Но даже интересуясь политикой, я никогда не позволила бы себе вмешиваться в дела чужой страны. При всем желании мне нечего больше добавить. Полковник, уже поздно, и я ужасно устала, так что, если вы здесь закончили, мне бы…

— Но мы практически еще и не начинали. — Паттакас прервал Кирстен на полуслове и приказал своим людям продолжить обыск.

— А что конкретно вы ищете? — изобразив недоумение, спросила Кирстен.

Но полковник уже не обращал на нее никакого внимания — он уставился на пианино. У Кирстен так забилось сердце, что, казалось, его слышит и полковник. Паттакас пересек комнату, и Кирстен поспешила за ним, чувствуя, как ее ноги стали совершенно ватными. Похоже, полковник собирался открыть крышку пианино. Нажми он на любую клавишу, и в ответ вместо чистой ноты раздался бы лишь глухой стук.

— Прошу вас, — Кирстен дотронулась до рукава форменного кителя, — мне бы не хотелось, чтобы вы делали это.

Паттакас удивился:

— Вы что, больше не играете даже для себя?

Настала очередь удивиться Кирстен.

Полковник улыбнулся слегка смущенной улыбкой:

— Я был однажды на вашем концерте. Здесь, в Афинах, почти десять лет назад. Для меня это одно из самых незабываемых впечатлений. Я был по-настоящему огорчен, мадам, известием о вашей отставке.

Крутая перемена в отношении к ней полковника на какое-то мгновение лишила Кирстен дара речи. Но как только голос опять вернулся к ней, Кирстен поблагодарила кратким «спасибо» и потупила взор, пытаясь выглядеть очень тронутой признанием Паттакаса.

— Боюсь, что теперь я использую инструмент больше в декоративных целях.

Тоскливым взглядом она указала на покрывавшую пианино испанскую шаль и многочисленные статуэтки, кучками стоявшие на верхней крышке пианино.

— Жаль, мадам, искренне жаль.