Чтение онлайн

Да, наше общение ушло далеко за границы безличностного. Я не рассказывал ей ничего о себе, о той жизни, которую я оставил в прошлом. Но мы сумели с ней подружиться, стали общаться намного непринужденнее и легче, и я попросил ее перестать обращаться со мной как с господином. Ну, какой я был господин ей? Я мало чем отличался от нее, я совершил столько непоправимых ошибок, так был грешен в этой жизни, что у нас не было особых различий. С ней я разучился ставить себя выше других. Я осознал, что никто не бывает идеален, важнее то, остались ли в человеке искренность, доброта сердца и любовь, борется ли он с жизнью, чтобы не дать ей разрушить их в себе окончательно. В ней я разглядел все это, видел с самого начала и убеждался все более, чем больше проводил с ней время.

Прошло уже много времени с нашей первой встречи, и Кали стала своеобразным свидетелем моей теперешней жизни. Моим светом среди тьмы. И она так светилась этой непринужденной жаждой жизни, радости от каждого дня, несмотря на все тяготы, которые я уверен было немало и у нее в прошлом и конечно не меньше сейчас. Мне было порой жаль, что у нее так сложилась судьба, что она вынуждена была продавать свое тело, хотя, конечно же, могла добиться гораздо большего в жизни. Узнав ее ближе, разговаривая с ней каждую ночь, я убедился, что она была далеко не на своем месте. Кто знает, кем она была прежде? Может даже какой-нибудь дочерью знатного вельможи, которую постигло несчастье, и она стала вынуждена бороться за свое существование всеми доступными средствами.

— Я не хотел умирать, это была лишь оплошность, — ответил я. — Опиум –единственное, что помогает мне как-то держаться. Ты не можешь меня понять.

Передо мной всплыло лицо В. А следом последовал сильный приступ боли в виде спазм в груди. Я начал задыхаться и стал судорожно кашлять. Кали снова подала мне стакан воды, и пока я успокаивался, она продолжила:

— Не мое право знать эти причины. Даже близкие люди порой вынуждены скрывать все. У каждого своя жизнь. И ее невозможно прожить никому кроме себя самого. Но я знаю и то, что ты не можешь продолжать так жить, оставляя дверь в прошлое открытой. Ты окружен призраками, и они тянут тебя вниз и рано или поздно их стремления увенчаются успехом. Ты отправишься к ним.

— Может это и будет моей расплатой? Может я заслужил все это? — проговорил я сквозь кашель, с силой сжав кулаки.

— Это решать не тебе. Твоя боль это не только кара. Она твоя награда, отражение того света, что ты перестал давно замечать в себе. Но если боль не исчезла, то не исчез и он. И тебе нужно снова учиться видеть его, даже если твой путь полон мрака и освещается лишь быстро меркнувшими искрами. Мрак всегда уступает место свету, тебе нужно лишь перестать бороться и с тем и с другим.

— Моя боль — это отражение той боли, что причинил, — возразил я.

Кали промолчала. Она огляделась по сторонам и обратила внимание на лежащий неподалеку от кровати незаконченный мною кинжал с изогнутым клинком и рукоятью. Когда она не могла приходить ко мне, я продолжал отвлекать себя своим полюбившимся занятием.

— Ты любишь холодное оружие? Зачем оно тебе?

— Это мое увлечение. Я делаю гравировку на рукояти, украшаю ее разными способами. Потом сковываю чеканными медными или серебряными накладками.

Она взяла кинжал в руки и стала рассматривать его с интересом. Она проводила пальцами по его гладкому металлу, по вдавленным в кость орнаментам скачущих ланей среди цветов. А потом она взглянула на меня и сказала:

— Это ханджар — оружие милосердия, неотъемлемый спутник любого воина. В здешних землях он применяется для добивания противника в глазницу или шею после того как он ранен другим оружием.

Она хотела еще что-то добавить, но засомневавшись, тут же остановила себя.

— Ты хочешь о чем-то меня спросить?

— Почему ты их делаешь? Я понимаю тягу здешних мужчин к оружию, но иностранцам это редко свойственно.

Я вздохнул. И попытался хоть немного довериться ей, заглушить в себе страх открыть хоть немного свою душу.

— Для меня это не просто орудие убийства. Не могу объяснить как, но все это связано с дорогим моему сердцу человеком. Когда я работаю над ним, то чувствую свою связь с ним. Да и к тому же, это меня успокаивает, заниматься столь кропотливым трудом, создавать такую страшную и при этом притягательную красоту из пары кусков металла и слоновой кости.

— Да, только использование ее запрещено даже здесь.

— Это не имеет значения. Я не работаю ни с одним другим материалом. Только непревзойденная чистота способна отразить то, что я пытаюсь донести в своих творениях. Лишь белизна рукояти, способной к причинению страшной боли, но не пропитанной ничьей кровью. Ведь я их делаю для себя, они никогда не будут использованы по назначению.

Кали задумалась над моими словами.

— Мне нравится, что ты вкладываешь смысл в эту страсть. Человек не живет, если не умеет видеть красоту вещей нашего мира.

— Да.

— И знаешь, — добавила она, прикоснувшись к моей руки. — Многое в жизни причиняет боль. Особенно люди. Ведь без людей — это был бы лишь необработанная залежь металла в земле. Любой из нас способен заставить другого страдать, все мы предаем. Лишь каждый каждого по-своему. Почему ты считаешь, что не имеешь права отпустить то, что так сильно разрывает тебя изнутри?

А я-то думал, что сумел избежать участи вернуться к прерванному разговору о моих попытках себя убить.

— Это лишь моя ноша. Зачем мне делиться этим с кем-то? Я не зря выбрал одиночество и заточение, ты права. Но не столько в наказание себе, сколько потому что мне теперь ненавистна жизнь среди людей. И особенно жизнь с самим собой. Меня тошнит от того, что приходится себя терпеть, приходится поддерживать хоть какую-то жизнь в этом теле. И разве я не вправе выбирать свою судьбу, разве не лишь я могу решать, продолжить цепляться за жизнь или остановить все это?

— Значит, это была неслучайность, — выдохнула Кали.

— Это уже не имеет значения…

Да она стала мне дорога теперь, эта красивая женщина рядом со мной уже не была для меня туманным призраком как раньше. И может я даже мог бы ее полюбить в другой жизни. Но теперь я был способен только на то, чтобы не ненавидеть кого-то и испытывать к ней чувство признательности, нужности и хоть какой-то минимальной теплоты еще жившего в моей груди сердца. Но этого конечно было недостаточно. Недостаточно для чего? Чтобы ей хотя бы открыться? Или чтобы с ней забыть свое прошлое? Ответ напрашивался сам собой.

– Хорошо. Это твое право. Но сегодня ты будешь со мной, и потому выкинь свои мысли о смерти хотя бы до рассвета. Я хоть и зовусь Кали, но ни один бог не любит, когда с ним играют. А теперь я хочу, чтобы ты внимательно выслушал меня. Хочу, чтобы мои слова дошли до тебя. Я чувствую боль тоже и сколь бы ни были различны ее обличья, боль есть боль. Она тоже часть меня. Мы связаны ею с тобою, хоть ты мне и не рассказываешь, в чем она заключена для тебя. Сегодняшняя ночь стала особенной для тебя. Ты встретился со смертью, но она не захотела видеть тебя. Но теперь ты отмечен ее знаком. Знаком, который важен для меня сейчас. Я молилась Аллаху, чтобы он подсказал мне, направил, и ты и стал этим знаком.