Чтение онлайн

Юля, на минуту подняв глаза на говорящего, опускает их, смущенная, пораженная, но, видимо, приятно; она скользит крошечными шажками, напряженно глядя на болтающиеся хвостики своей муфты. Молчание.

– Как, что ж, вы все-таки не узнаете меня?
– спрашивает Ира.

– Я кажется, начинаю догадываться. Вы, вероятно, тот студент, с которым я танцевала в инженерном училище. Но вы так страшно изменились, или мне это только кажется?
– она опять робко поднимает на него глаза.

– Да вы правы, я изменился, я таю, как свечка. Посмотрите, как широко мне сделалось пальто (Ира трагически оттягивает, как на вешалке болтающееся на ней, несмотря на все в него запакованное, пальто).
– Вы видите, даже фуражка мне стала широка (в увлечении она чуть не сбросила, действительно слишком большую, фуражку).

– Да разве голова может похудеть?
– недоумевающе спрашивает Юля.

– Как? А вы про это не слыхали?
– в свою очередь поражен студент.
– Это признак самой страшной, самой неизлечимой болезни - сухотки мозга, причина которой всегда одна: горе, горе и горе…

Юля испуганно и жалостливо смотрит на него. Для ее доброго сердечка наговорено слишком много всяких страстей.

– Боже мой, я, право, не хотела… Я ничем не виновата. И потом, вы так мало знаете меня…

– Я вас? Мало знаю? Я все про вас знаю, каждый ваш шаг, каждый поступок. Я живу вашей жизнью. Хотите, я вам скажу ваши вкусы? Вы терпеть не можете математики и русских сочинений…

– О, да, да, особенно сочинений, да еще y нашего Дмитрия Николаевича, который ужасно строгий, - перебивает оживившаяся Юля, довольная, что разговор сошел с трагической темы.
– Теперь опять задано и такое трудное: «Митрофанушка, как тип своего времени».

– Видите, я прав. Далее, книги вы любите грустные, с веселым концом, играете на рояле одни вальсы, стихов не любите, да и зачем они вам! Вы сами воплощенная поэзия, ну, a одноименные электричества, естественно отталкиваются. Например, вы и Надсон!?

– Да, правда, я не люблю Надсона, он все ноет и неизвестно чего, - опять обрадовалась Юля.
– Ну, a что я еще люблю?

– Сардинки, ореховую халву, шоколад, печенье «Пью-пью» и крымские яблоки, - бойко перечисляет Ира все то, что постоянно уничтожает с аппетитом на большой перемене Юля.

– Нет, это поразительно!
– Ея розовое личико расплывается от восхищения.
– Как же вы все это знаете?

– Я слежу за вами.

– Давно?

– Уже пять лет.

– Господи!! Странно, как же я ничего не замечала? И потом, пять лет назад ведь я была маленькая…

– Что ж, вы еще и теперь не верите мне? Еще сомневаетесь? О, так требуйте от меня доказательств, самых смелых, для вас я на все готов. Ну, говорите! Хотите, я выкупаюсь в проруби?

– Ой, нет, ради Бога, нет!
– взмолилась Юля.
– Вы утонете или простудитесь.

– Что я?!
– трагический жест рукой.
– Лишь бы вас убедить! Ну, так я прыгну из третьего этажа или соскочу на всем ходу с лихача, вот сейчас на ваших глазах!

– Нет, нет, ради Бога нет!
– чуть не плачет сердобольная Юля.

– Но я должен, должен вам доказать! Так сами скажите.

– Когда я, право, не знаю… Ну, что бы такое?.. (Пауза.) - Знаете что, напишите мне Митрофанушку. Хорошо? Только… Я, право, стесняюсь после того, что вы мне сейчас говорили про свою голову…

– A что такое?
– уже успев забыть, что она ей нагородила, спрашивает Ира.

– Да вот, что она y вас похудела, так, может быть, вам вредно заниматься?

– Пустяки, пустяки, для меня это такое счастье, а, знаете, лекарство против горя - счастье, так что голова моя пожалуй, опять пополнеет от радости. A теперь одна просьба: дайте мне надежду, крошечную надежду, иначе впереди y меня (глухо)… одна могила! Дайте на прощанье ручку поцеловать.

– Что вы! Что вы!
– в ужасе отшатнулась Юля.
– Это совсем неприлично.

– Так приличия вам дороже жизни человека? Да??
– неумолимо пытает Ира.

– Боже мой!
– вздыхает, чуть не плача, бедная Юля.
– И потом, здесь столько народу, и я в перчатке…

– Не беда, я в перчатку, - соглашается пылкий поклонник. И, тихонько вытянув ее руку из муфты, Ира подносит к губам, сильно пахнущую бензином, очевидно, только что чищенную белую лайковую перчатку Бек.

– Ах!
– Юля смущена до последней степени.

– Так до свидания, моя жизнь, мое счастье!
– еще пожимает ей руку Ира.
– В воскресенье, в семь часов вечера, здесь на катке я вручу вам Митрофанушку.

Несколько секунд бедная Юля стоит, как окаменелая, затем, опомнившись, торопливо отправляется на розыски сестры и гувернантки, которые, в свою очередь, уже ищут ее.

Веселые, голодные, набегавшись и нахохотавшись вволюшку, влетели мы шумной ватагой к Снежиным, принеся за собой целый поток свежего, морозного воздуха. На столе уже приветливо шумел самовар, пение которого нам показалось райской мелодией, a на блюде лежали аппетитные, тоненькие, блестящие ломтики светло-розовой ветчины.

– Блюдо богов, - воскликнул Володя.
– Я убежден, что на Олимпе каждый день подавали ветчину. По крайней мере, если бы я был Аполлоном, то отдал бы соответствующее распоряжение парнасскому метрдотелю.

– Ишь чего захотел! Только Аполлоном быть!
– подхватываю я.
– Довольно с тебя и Марса, кстати оно тебе и по чину больше подходит.

– Да, Ю propos, насчет чина, - вмешивается в разговор madame Снежина: - Вчера, когда наша кухарка Маланья носила Мусе Любину записочку, возвращается она потом и спрашивает меня: «Что это, барыня, Мусенькиного папашу в военные генералы произвели, что y них нонича двое денщиков завелось: один на кухне блыкается, a другой, видать, при столе, в комнатах»… Это она вас, Володя и Николай Александрович, за денщиков приняла.

Один из солдатиков моментально вскочил на ноги:

– Что ж, коли ежели, ваше сковородие, изволите приказать, мы могим вам и с салфетом под мышкой услужить.

Через минуту салфетка лихо торчала под Володиной рукой, и он, вытянувшись в струнку перед Любой, рявкнул:

– Здравия желаю! Что прикажете подать, водки или чаю?

– Ни того, ни другого. Пожалуйста, передайте мне ветчину.

Володька ловко обнес всех присутствующих и остановился около бонны: «Fraulein, bitte essen sie Schweinerei» (Фрейлейн, пожалуйста скушайте свинства).

– «Danke, mein Herr, ich lass es fur die Gaste!» (Благодарю вас, я оставляю это для гостей) - удачно отпарировала та.

– A так, тем лучше, теперь, по крайней мере, и солдатик попитается этим самым «свинством» после трудов праведных, - и, комфортабельно усевшись, он принялся уплетать за обе щеки.

– Вот кабы его превосходительство, наш Ананас Ананасович, да бедных юнкеришек накормил хоть бы раз в недельку таким «свинством», потому всякое иное-прочее так дают. Сам-то, верно, частенько вкушает: y них в кухне целый день варят и парят, и пекут, и жарят. Выйдут это они на прогулку со своей благовонной супругой, кругленькие, упитанные, надушенные; моментально наступает благорастворение воздухов, но - горе нам!
– y бедных юнкарей изобилия плодов земных не замечается…