Чтение онлайн

Почему это находят, что Карамзин слишком сентиментален и приторен? Мне так ужасно нравятся его описания, его чудный слог, длинные периоды, так изящно, торжественно, поэтично, a я страшно люблю все красивое.

Какие y Дмитрия Николаевича иногда звучат теплые, глубокие нотки, слушаешь и не веришь, что это он; холодный, равнодушный, очевидно, никого кроме себя не любящий.

Класс был зачарован его чтением, впрочем, большинство, пожалуй, им самим.

– Боже мой, Боже мой, как он читает!
– с влажными, растроганными глазами говорит Штофик.

Это одна из его самых на вид сдержанных, но искренних и серьезных поклонниц, она не по-глупому «обожает» его, не сует красивых ручек с бантиками для росписей, не ловит его y лестницы и на всех перекрестках, чтобы спросить какую-нибудь глупость, - ничего подобного; эта, мне кажется, действительно, крепко влюблена в него.

– Знаешь, Муся, мне ужасно хочется сказать Светлову что-нибудь хорошее, совсем особенное, такое знаешь… - От избытка чувств y бедного Штофика не хватает слов.

– Сокровище! Прелесть! Как он читает! То есть я прямо готова была расцеловать его!
– восклицает наша восторженная толстушка Ермолаева.

– Правда, чудно?
– кратко спрашивает меня Смирнова, и ее глаза смотрят мечтательно и восторженно.

– Какой y него голос! Какое выражение! Это что-то артистическое, это… Я даже не знаю, как выразиться… - и Ира Пыльнева, которая никогда за словом в карман не лазает, не находит подходящего выражения - и она сама не своя.

– Слушай, Муся, - на следующее утро заявляет Штоф.
– A я вчера глупость сделала и, кажется, большую. Помнишь, я тебе говорила, что мне хочется что-нибудь необыкновенное сказать Дмитрию Николаевичу, что я в восторге, что я обожаю, преклоняюсь перед ним. Даже написать хотела. После раздумала: нет, Боже сохрани, еще почерк узнает, так в глаза посмотреть ему стыдно будет, и все-таки писать это не то; хотелось сказать, еще разок услышать и его голос. Ты понимаешь, неудержимо захотелось. Вдруг мелькает мысль - переговорю по телефону. Спускаюсь по лестнице. Швейцара, слава Богу, нет, значит, не услышит. Отыскала номер телефона того дома, где Дмитрий Николаевич живет, звоню, прошу вызвать господина Светлова.

– Кто y телефона?
– раздается вдруг через некоторое время его голос.

Я как услышала, так и растерялась, все забыла.

– Кто y телефона?
– спрашивает опять.

A я и не подумала, как же на такой простой вопрос ответить?

_ Это я… - говорю: - только… только я не могу сказать своего имени…

– Чем могу служить?

– Мне нужно… мне хотелось поговорить с вами.

– К вашим услугам.

Я краснею, мнусь и не решаюсь.

– Пожалуйста, я слушаю, - раздается опять.

– Я хотела вам сказать, - набираюсь я, наконец, храбрости, - что вы такой замечательный, такой замечательный, такой… и я очень, очень люблю вас…

– Весьма благодарен, - сухо так отвечает.

– Вы не сердитесь? Скажите?

– Помилуйте, за что же?

– Да вот, что я говорю по телефону.

– Но это право каждого.

– Да, но… Пожалуйста не сердитесь… Мне так неприятно… Извините меня… До свиданья, - и я совсем машинально делаю перед телефоном реверанс. Поворачиваюсь, за моей спиной швейцар. До того это глупо вышло, что я готова была сквозь землю провалиться. Вообще, мне теперь так нехорошо на душе. Зачем я это сделала? Вдруг он голос мой узнал? Как ты думаешь?

– Едва ли, - утешаю я.

– Но ведь я же его сразу узнала.

– Да, но не забывай, что ты именно его и ожидала услышать и что, вообще, мы его голос гораздо лучше знаем, чем он наши; подумай, он в трех гимназиях преподает, разве всех запомнишь?

Это несколько успокаивает ее, но не совсем. Бедный Полуштофик, славненькая такая и не глупая девочка, a ее разговор по телефону вышел совсем швах. «Да, мать моя, - в таких случаях поучает Володя: - любовь не картошка, не выкинешь за окошко».

Ермолаша та не вела разговоров по телефону и прибегла к более наглядному способу выражения своих чувств, решив возлить перед своим кумиром благовонные масла и путь его усеять цветами.

Является сегодня в класс с двумя великолепнейшими пунцовыми розами.

– Какая прелесть!
– восхищаюсь я.

– Правда? Это, знаешь ли, я для Светлова принесла.

– Как? Неужели ты поднесешь ему их?

– Не то что поднесу, а… Одним словом, они будут y него. Впрочем, тебе можно сказать, ты не проболтаешься. Если «Клепки» не будет в классе во время математики, все хорошо, но если она тут расположится… Ну, да ладно, каким-нибудь способом да улизну. Видишь ли, я хочу эти розы положить ему в карман пальто, a для этого необходимо сбегать в раздевальную непременно в то время, когда урок идет, потому на перемене и швейцар, и горничная постоянно около вешалки топчутся.

На Лизино несчастье на математике Клеопатра Михайловна сидит. Ермолаева мнется, пыхтит и посапывает за моей спиной, что y нее всегда служит признаком величайшего нравственного или умственного напряжения. Вдруг с решимостью отчаяния она подымается, затыкает нос платком, слегка запрокидывает голову и, сделав полуоборот в сторону Клеопатры, мимическим жестом испрашивает разрешение на выход; та утвердительно кивает ей. Кое-как сохраняя достоинство страждущего человека до порога, едва переступив его, Лиза опрометью мчится к лестнице и катится вниз. Через некоторое время она возвращается; ее круглое, веселое, широкое, как русская масленица, довольное лицо доказывает, что предприятие вполне удалось.

– Великолепно все вышло, - рассказывает она потом.
– Прихожу вниз - ни души. Я прямо к вешалке; Дмитрия Николаевича крючок третий справа, я уж давно заприметила, и пальто y него черное. Сунула руку в один карман, там что-то лежит твердое, большое, в бумагу завернутое. Сюда нельзя - помнутся розы. В другой - там только носовой платок. Великолепно. Прежде всего я вытащила из своего кармана маленький флакончик духов «C?ur de Jeanette» (Сердце Анюты) и весь платок облила; ты знаешь, Светлов любит духи, от него всегда так чудно пахнет; эти мне недавно подарили, они восемь рублей флакон стоят и очень вкусные; кстати, я его платок понюхала, он как раз забыл почему-то надушить его сегодня. Теперь мне так приятно, что Дмитрий Николаевич будет так же пахнуть, как я - y нас с ним теперь точно что-то общее будет.

– Одним словом, «C?ur de Jeanette» передаст то, что чувствует c?ur de Lisette, - смеюсь я.

– Да, правда, как это хорошо выходит. Ну, a потом, - повествует Лиза дальше: - я осторожненько завернула в середину платка розы так, чтобы они не вывалились и не сразу видны были, затем приколола ему булавкой к подкладке под отворотом пальто бумажку с надписью: «Я боготворю, обожаю вас, вы мой идеал», и давай Бог ноги, скорей от Прасковьи с дороги, так как, слышу, кто-то двери открывает.

– Слушай, Лиза, ты все же в сторонке от Дмитрия Николаевича держись, потому, если он тебя как-нибудь нечаянно понюхает, то сразу догадается, кто ему сюрприз в кармане устроил.

– Что ты? Разве я пахну?

– И жестоко.

– Верно руки? Надо их хорошенько с мылом помыть. Да, Муся, - уже совершенно другим, деловым озабоченным тоном начинает она: - a как же все-таки сегодня с русским будет? Я не успела, как сказано было, прочесть и разобрать «Письма русского путешественника» - там страшно много, a времени мало: третьего дня задали, a сегодня уже отвечать. То письмо, которое он громко читал, его, конечно, я знаю, но другие… A ты?

– Я успела, выучила все.