Чтение онлайн

– Вот счастливая, ты всегда все знаешь! Необходимо посоветоваться с классом, - кажется, многие не доучили.

Лиза была права: кроме семи-восьми лучших учениц, никто полностью заданного не приготовил.

– Нужно целым классом отказаться!
– раздается со всех сторон.

Да, но это легче сказать, чем выполнить: ведь здесь дело касается не нашего добрейшего «Мешочка», не снисходительного Николая Константиновича, - ведь тут надо объясняться со Светловым. Отказаться готовы все, но взять на себя смелость заявить отказ, на это храбрецов не находится. Пасует даже Шурка Тишалова, даже Пыльнева.

– Пусть Старобельская откажется, она ведь y него на привилегированном положении, она поэтесса!
– с кислой улыбочкой изрекает Грачева.

– A правда, Муся, милая, откажись! Он тебя так любит!

– Подите вы, - защищаюсь я, - где он там меня любит, с чего вы взяли?

– Любит, очень любит, он только тебя да Смирнову, кажется, и признает изо всего класса. И потом, y тебя 12, тебе это ничего не повредит.

– Конечно, Мусенька!
– ластится Пыльнева.
– Если мы, лентяйки, отказываться станем, вовсе не убедительно будет, a когда хорошая - совсем эффект другой.

– Пожалуйста!
– вопят со всех сторон.

Уговорили. Входит Светлов. Я поднимаюсь.

– Дмитрий Николаевич, мы сегодня не приготовили всех заданных «Писем русского путешественника», только одно, больше не успели.

– Вот как! A почему собственно?

– У нас было слишком мало времени и слишком много уроков, поэтому мы очень просим нас не спрашивать, так как никто не может отвечать.

«Вот разозлится сейчас!» - думаю я.

К великому моему удивлению он поднимает на меня глаза, и в них что-то светится, точно они смеются.

– И вы урока не знаете?
– спрашивает он.

– Не знаю, - решительно отвечаю я.

– И не можете отвечать?
– он все так же смотрит на меня.

Мне становится неловко, но я храбрюсь.

– Не могу… Когда я не учила урока.

– Что ж очень прискорбно. Значит, никто сегодня урока не готовил?
– обращается он к классу.

В ответ полная тишина. Вдруг, мы не верим своим глазам, поднимается торжествующая Танька:

– Я могу отвечать, Дмитрий Николаевич, я все выучила.

Какая-то складочка ложится между бровями Светлова, что-то неуловимое пробегает в его, за минуту перед тем светящихся, глазах, и все лицо принимает более замороженное, чем когда-либо, выражение.

– Весьма возможно, - холодно отчеканивает он.
– Но вы, во всяком случае, смею надеяться, не исключение, госпожа Грачева, вы только… - он приостанавливается: - откровеннее ваших подруг и… самостоятельнее, - подчеркивает он голосом.
– Я ни на одну секунду не допущу мысли, чтобы, например, такая идеально исполнительная ученица, как госпожа Смирнова, не знала урока.

Смирнова встает; легкий румянец заливает ее нежные щеки, в глазах вспыхивает счастливый благодарный огонек.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, - уже мягко говорит Дмитрий Николаевич: - не отрицайте и не подтверждайте моих слов, мое мнение слишком прочно составлено.

Вера садится.

– Или, например, госпожа Зернова, или госпож Штоф?
– продолжает он.
– Разве я могу в них сомневаться? Да и во многих других.

Личико Полуштофика так и расцветает от этих слов.

– Вот, госпожа Старобельская, - вдруг снова принимается он за меня.
– Я бы все же хотел с вами побеседовать.

– Ведь я же не учила урока, - протестую я.

– Но первое письмо вы знаете?

– Первое, да, но только первое.

– Вот и попрошу передать его содержание.

Я начинаю рассказывать, постепенно увлекаясь. Светлов задает мне вопросы, я отвечаю.

– Прекрасно. Достаточно. Благодарю вас. Знаете, госпожа Старобельская, я вам посоветую и на будущее время уроков не готовить. Зачем? Когда вы точно по какому-то чутью предугадываете, что именно сказал бы Карамзин, и выражаетесь почти подлинными его словами.

Он опять смотрит на меня; теперь уже смеются не одни глаза, смеются и губы, показывая ряд блестящих, словно перламутровых, больших зубов. Я краснею и тут только спохватываюсь, что, не заметив подвоха, отвечала и на вопросы из остальных двух «невыученных» писем. Еще одно изящное 12 красуется в моей графе. Мне и приятно, и немножко совестно класса, точно я изменила ему; но право, право же Дмитрий Николаевич так ловко подвел меня, что я и не заметила.

Впрочем, как оказывается, никто, слава Богу, ничего дурного не подумал, наоборот, благодарили и хвалили меня, что я, «не щадя живота своего», так храбро охраняла их интересы. Но против Таньки все возмущены.

– Ты понимаешь, - захлебывается Тишалова: - ведь это она, змееныш шипучий, специально тебя подвести хотела: Старобельская, мол, от всего класса и за себя саму тоже откажется, a я, мол, тут свое усердие и покажу. И съела гриб, да еще какой, прямо-таки поганку! Нет, но Светлов, Светлов молодчина!..

– A что, Муся, ну, при всем своем пристрастии, скажи, разве Дмитрий Николаевич не благородно осадил Грачеву?
– спрашивает меня Вера.
– Его прямая, честная натура не переносит таких гаденьких поступочков. Ну, скажи?

Принуждена сознаться, что Светлов, действительно поступил хорошо. Я на самом деле нахожу это, не потому, что дело касалось именно Тани и именно меня, a потому, что люблю и ценю тех, кто не выносит подлизывания, подлости, всякого такого ничтожества.

– Ты еще мало знаешь его, - говорит Вера, - когда-нибудь сама убедишься, какой это большой, глубокой души человек.
– И в голосе ее звенит что-то задушевное и теплое.

– Верно он не догадался, что я вчера была y телефона?
– с просветленным лицом говорит Штоф.

– Ну, что, как, не очень я пахну? Уж четыре раза с мылом руки мыла, - осведомляется Ермолаша.

У всякой свое.

Следующий урок немецкий. Быстро, по обыкновению, вкатывает на своих коротеньких ножках милый наш Андрей Карлович. С его появлением целая волна благоухания райских садов разливается по классу. Точно вошло такое большое, большое сашэ. Я повожу носом: меня, во-первых, поражает незаурядное само по себе явление - такое благоухание нашего «самоварчика», во-вторых, запах кажется мне чрезвычайно знакомым, это «C?ur de Lisette», как с того дня иначе не называю я этих духов. Я поворачиваюсь в сторону Лизы, чтобы принюхаться к ее аромату. Ея красная, как пион, физиономия, которую она пытается скрыть за моей спиной, без слов и запаха говорит мне, что предположение основательно. Меня душит безумный смех: неужели это она Андрею Карловичу и духов налила, и розы запаковала, да еще и объяснение в любви к подкладке пальто приколола? Это очаровательно!