Чтение онлайн

Прости.

Данила увидел брешь. Волк не упускает добычу. Он рванулся — последний удар, прямой, в корпус, с вложением Ядра.

Кирилл мог закрыться. Видел траекторию, время, угол. Полсекунды.

Не закрылся.

Удар вошёл в грудь. Воздух вышел из лёгких разом. Бетон ударил в спину. Потолок арены — далёкий, серый — поплыл.

Гонг. Долгий. Победный.

— Победа — Волков Данила, — голос мастера Дронова, гулкий под сводами. — По техническому нокауту.

Трибуны взорвались. Имя Волковых катилось по залу волной. Где-то наверху Игорь Волков, должно быть, не шевельнул ни мускулом — но сын смотрел туда, наверх, ища в каменном лице хоть что-то.

Кирилл лежал и смотрел в потолок.

Готово. Я не в финале. Серов не встретит меня на арене. Резонанса не будет. Легенда жива.

Так почему это ощущается как клинок между лопаток?

Данила подошёл. Не поднял руку в победном жесте — наклонился, схватил Кирилла за грудки, рывком поднял на ноги. Лицо — близко, красное, мокрое.

— Ты поддался. — Голос дрожал. — Я не тупой, Кирилл. Ты видел тот удар. Ты ВИДЕЛ его. Я заметил, как у тебя дёрнулись глаза — за секунду. Ты мог уйти. Ты остался.

— Ты победил, — сказал Кирилл. — Остальное неважно.

— Важно! — Данила тряхнул его. — Мне — важно! — Он осёкся. Понизил голос — теперь только для них, под рёв трибун, который скрывал слова. — Мой отец сидит вон там. Он считает меня слабым. Всю жизнь. И если я выиграл нечестно — если ты МНЕ ПОЗВОЛИЛ — значит, он прав. Значит, я не могу даже честно победить безродного.

В его голосе не было злости. Была боль. Старая, въевшаяся, как фиолетовый под кожей.

— Почему ты это сделал? — спросил Данила.

Кирилл смотрел на него. На друга. На единственного, может быть, за две жизни, кто требовал от него драться в полную силу — не из ненависти, из веры.

Ответ был. Простой. Мне нельзя в финал. Там будет мой брат. И если два Громова встанут на одной арене, фиолетовый увидят все — ты, твой отец, Канцелярия, триста человек, — и через час меня заберут в лабораторию, а тебя допросят, потому что ты стоял рядом.

Этот ответ Кирилл не мог произнести.

— Прости, — сказал он вместо ответа.

И отвернулся, потому что в глазах Данилы было что-то, чего он не хотел видеть. Не разочарование. Хуже. Понимание, что друг ему солгал, — и что причина лжи, наверное, серьёзнее любой правды.

Вторая пара вышла, пока Кирилл сидел в нише у выхода с арены, прижимая ладонь к рёбрам.

Лера Ледовская. Серов Н.

Огонь Кирилла остыл. Внутри стало холодно — не от раны, от того, что сейчас на бетон вышел его брат, а он, младший, сидел в углу, выбитый из турнира собственной рукой.

Никита откинул капюшон сразу, не дожидаясь требования судьи. Лицо — открыто. Триста человек впервые увидели «внешний допуск» в полный рост: молодой, лет двадцать, тёмные глаза, шрам от виска к уху. Шёпот пробежал по трибунам и стих.

Лера встала напротив. Иней пополз от её ног по бетону — тонкая корка, расходящаяся кругами. Воздух зазвенел холодом.

Гонг.

Лера ударила первой — необычно для неё, она всегда ждала, считала, заставляла соперника раскрыться. Но против призрака без известного ранга ждать было нечего. Ледяные иглы сорвались с её ладони — веер, десяток, точные, как выстрелы.

Прошли сквозь Никиту.

Буквально. Иглы вошли в его силуэт — и вышли с другой стороны, не задев, будто пробили дым. Фазовый сдвиг. Ядро вывернулось, тело на долю секунды перестало быть телом, материя расступилась.

Зал ахнул.

Лера не растерялась. Хорошая школа — Ледовские учат держать лицо даже когда мир переворачивается. Она вскинула обе руки, и перед ней встала стена — не огонь Данилы, лёд, гладкий, зеркальный, в человеческий рост. «Зеркало Ледовских». Техника, которая не атакует — отражает. Любой удар, любая энергия, вошедшая в зеркало, возвращалась к источнику.

Никита остановился. Посмотрел на стену. Потом — мимо стены, на трибуны, туда, где в нише сидел Кирилл, прижав ладонь к боку.

Их взгляды встретились.

И Кирилл понял — за секунду до того, как это случилось, как понимал всё, — что брат сейчас сделает. Никита не собирался побеждать. Никита пришёл не за трофеем. Он пришёл, чтобы Кирилл встретил его в финале. Чтобы проверить, готов ли младший выйти на арену рядом с ним — открыто, в резонансе, в фиолетовом.

А младший — не вышел. Младший проиграл нарочно. Спрятался. Снова.

Что-то в лице Никиты изменилось. Не злость. Разочарование — то же, что Кирилл видел у Данилы десять минут назад. Будто оба они, друг и брат, ждали от него одного: чтобы он наконец перестал прятаться. И оба — не дождались.

Никита опустил руки.

— Сдаюсь, — сказал он. Громко, ровно, на весь зал. — Поединок не имеет смысла.

Тишина. Полная. Триста человек не поняли, что произошло. Призрак, прошедший сквозь иглы Ледовской, призрак, чья природа ставила в тупик даже мастеров на судейском возвышении, — сдался. Без боя. Без причины.

— Курсант Серов отказывается от поединка, — голос Дронова, растерянный. — Победа присуждается Ледовской Лере.

Лера стояла за своим зеркалом — целым, ни разу не тронутым, — и смотрела на Серова. На лице — фарфор. Но Кирилл видел, как дрогнул мускул под скулой.

Она тоже поняла. Не всё. Достаточно.

Никита накинул капюшон. Пошёл к выходу — мимо ниши, где сидел Кирилл. Не остановился. Только сказал, не повернув головы, тихо, так, что услышал один Кирилл:

— Завтра — финал. Огонь против льда. Красиво. — Пауза. — Но не тот бой, который я хотел увидеть.

И ушёл — в коридор, в тень, в пустоту, из которой появлялся и в которую исчезал.

Кирилл остался сидеть. Рёбра ныли. Арена гудела именами — Волков, Ледовская, финал, завтра.

Он достал телефон. Сообщение. Анонимный номер.

Никита.

«Ты проиграл сегодня дважды. Один раз — Волкову. Один раз — себе. Со вторым разберись до того, как встретишь Императора. Иначе он разберётся за тебя.»

Кирилл перечитал.

До того, как встретишь Императора.