Чтение онлайн

И один из них — сливает.

Или — никто. И Никита, брат, кровь от крови, — лжёт.

Как проверить?

Есть способ. Старый, простой, безотказный. Мастер Ро называл его «канарейкой»: дать каждому — уникальный кусок ложной информации. Разный. И ждать, какой всплывёт у врага. Тот, чей кусок всплывёт, — крот.

Четыре канарейки. Четыре ловушки. Четыре — предательства доверия, потому что дать ложную информацию другу — это уже предательство. Маленькое, необходимое, отвратительное.

Но — необходимое.

Кирилл встал. Отряхнул снег. Посмотрел вниз — пять этажей, скамейки, гравий, темнота. Потом — вверх. Небо — низкое, чёрное, без звёзд, с белыми хлопьями, которые летели из ниоткуда в никуда.

Завтра — второй день турнира. Второй раунд. Бои продолжаются, арена ждёт, двести зрителей будут считать секунды.

Но сегодня ночью — другой бой. Тихий, невидимый, без арены и без гонга. Бой за доверие — которого, может быть, не заслуживает ни один из четверых.

Или — заслуживают все.

Кирилл спустился с крыши. Лестница, коридор, комната 412. Лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном.

Четыре имени. Четыре канарейки.

Завтра.

Телефон завибрировал. Анонимный номер. Никита — с крыши, через стену, из тени.

Одно слово:

«Торопись.»

Утро после крыши — как утро после землетрясения: всё на месте, но линия горизонта сдвинулась.

Кирилл лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина-молния. Фонарь за окном — погашен, декабрьское утро ещё не проснулось. Шесть часов. За стеной — тишина. Лёха в 410-й — мерцает, спит.

Четыре имени крутились в голове, как барабан жеребьёвки.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Один — сливает. Или — никто. Или — Никита врёт.

Ночью, на крыше, в снегопаде, — Кирилл думал о «канарейках». Дать каждому уникальный кусок лжи, ждать, какой всплывёт у Чернова. Простая, надёжная, безотказная проверка.

Но сейчас, при дневном свете, — другая мысль. Если я дам каждому ложь — я предам каждого. Заранее, авансом, без доказательств. Лера, которая рисковала ради меня. Данила, которого отец бил Ядром. Марго, которая каждое утро гасит мой фиолетовый. Лёха, который носит хлеб в салфетке.

Каждому из них — ложь. «На, подержи. Посмотрим, уронишь или нет.»

Нет. Не сейчас. Пока — наблюдать. Смотреть, кто что делает, кто что говорит, кому звонит, куда ходит. Тихо, без провокаций, без ловушек. Дать времени сделать работу.

А если времени — нет?

«Торопись.»

Слово Никиты. Одно слово, которое жгло, как фиолетовый.

Кирилл сел на кровати. Провёл ладонями по лицу — жёсткие, холодные. Декабрьское утро. Второй день турнира. Четвертьфинал.

Встал. Оделся. Пошёл к Марго.

Процедура — двадцать минут. Дольше обычного: ночной резонанс с Никитой оставил след, глубже, чем от арены. Марго работала молча, сосредоточенно, золотой-лавандовый свет на рёбрах, на запястьях, на всех точках, где фиолетовый копился слой за слоем.

— Четыре слоя за ночь, — сказала она, когда закончила. — Обычная норма — полслоя. Восьмикратное превышение.

— Резонанс.

— Ты был рядом с ним. Близко.

Не вопрос. Констатация. Марго — целительница, она читает тело, как Лера читает людей: по деталям, которые не видит никто.

— Пять метров, — сказал Кирилл.

— Пять метров. — Марго помолчала. — При двенадцати — предел по Козыреву. При пяти — умножение на порядок выше. Кирилл, если ты окажешься рядом с ним ещё раз — на таком расстоянии, на такое время…

— Знаю. Не планирую.

— Планы — вещь ненадёжная. Я заметила.

Кирилл натянул мундир. Сел на кушетке, не уходил. Марго убирала инструменты — привычно, аккуратно, каждый флакон на своё место.

— Марго.

— Да.

— На арене вчера. Серов снял капюшон. Ты видела его лицо?

Марго замерла. Руки — над столом, флакон — в пальцах. Секунда. Две. Потом — поставила флакон. Повернулась.

— Видела.

— И?

— И — увидела тебя. Другую версию, чуть старше, чуть жёстче, с шрамом, которого у тебя нет. Но — тебя. — Она скрестила руки. — Я не дура, Громов. Или — как тебя теперь?

Громов. Третий человек, который называл его по настоящей фамилии. Лера, Никита, Марго. Список растёт. Список людей, которые знают — и от которых зависит, доживёт ли он до конца учебного года.

— Марго. Можешь проверить ДНК?

— Чей?

— Мой. И его.

— Серова.

— Да.

Марго смотрела на него. Каштановые глаза, золотые крапинки. Без ссутуленности, без маски — та Марго, которая проступала всё чаще: прямая, собранная, с умом, который работал быстрее, чем показывала.

— Его ДНК — откуда? Он вряд ли зайдёт в медблок и протянет руку.

— На арене. После боя. Он стоял на бетоне — босиком, без обуви. Я заметил: следы. Мокрые, от растаявшего снега. Бетон — пористый. Клетки кожи — в порах. Если взять образец с арены…

Марго подняла бровь.

— Ты заметил, что он был босиком.

— Я замечаю обувь. Профессиональная деформация.

— Деформация чего?

— Выживания.

Марго хмыкнула. Первый раз Кирилл слышал, как она хмыкает. Короткий звук, сухой, почти тёплый.

— Ладно. Арена. Образец с бетона — сложно, но возможно. Целительская техника позволяет выделить органику из неорганической среды. Мне нужно — два часа на арене. Одной. Без камер.

— Камеры выключают между раундами. Перерыв — с двенадцати до часу.

— Значит — в полдень. Буду. — Марго помедлила. — Кирилл. Если ДНК совпадёт — если он действительно твой брат…

— То что?

— То это значит, что ваш отец знал. О нападении — заранее. Двоих детей прятали по отдельности, в разные руки, в разные укрытия. Это не паника. Не «хватай ребёнка и беги». Это — план. Продуманный, подготовленный, с запасными вариантами.

— План на что?

Марго посмотрела на него — долго, прямо, без маски, без ссутуленности, без каштановой тихони с косой и опущенными глазами.