Чтение онлайн

— Вы видели эти груди?

Вы говорили об официантке. Мод отлучилась в туалет. В ресторане она всегда хотя бы один раз ходила писать. Я полагаю, вы заметили это в ней, и эта мания начинает вас раздражать. Вы воображаете невесть что, женские проблемы, гинекологические подробности. Или кокаин. Она быстренько припудривает носик в дамской комнате. Да, так? Могу вас успокоить на этот счет. Мод ни разу в жизни не притронулась даже к косяку, что уж говорить о кокаине. Она всегда говорила, что у нее совсем маленький мочевой пузырь и что она писает, как мышка. Вам она тоже это говорила? Как это по-английски? A mouse pee?

Я тоже посмотрел на официантку. Рыжие волосы, собранные в хвост, белая блузка, черные брюки. Груди — огромные. Я улыбнулся вам в ответ. Пресловутое мужское сообщничество, когда на горизонте появляется задница. Она была не в моем вкусе. Подошла и принесла нам еще пива, хотя мы ничего не заказывали. Ледышки в стакане Мод совсем обесцветили «кока-колу». Я чуть было не сказал вам: очень странно, что в ваших книгах вовсе нет секса. В этот момент вернулась Мод. Она попросила официантку завернуть три куска чизкейка. Мы вышли из ресторана. На лестнице вы положили руку мне на плечо. Этот жест не был долгим, но с вашей стороны он выглядел непривычно. Здороваясь, вы пожимали руку кончиками пальцев. Что произошло? Теперь, рассказав мне о своей предрасположенности к большим грудям, вы получили право хлопать меня по спине. Вы сели за руль. Мод рядом с вами подправила макияж, глядя в зеркало заднего вида. Вы не возражали. Хотя, повернув к себе зеркало, она даже не извинилась. Без единого слова, без единого упрека вы развернули маленькое прямоугольное зеркало обратно к себе, вот так. Слева от меня на заднем сиденье омар шевелился в газетной бумаге.

По возвращении домой мы с веранды наблюдали закат солнца. Ночь наступила очень быстро. Волны задавали ритм вечеру. Вы говорили о белом вине, которое нашли в одном ресторане на улице Сен, оно называлось «Менету-Салон». При этом вы не знали «Оксэ-Дюресс». Я пообещал прислать вам ящик, как только мы вернемся в Париж. Вы покинули свое плетеное кресло, чтобы принести с кухни холодное пиво. Никаких стаканов: пить нужно было прямо из горлышка. Мы чокнулись бутылками. Бело-серая чайка уселась на деревянную опору посреди воды. Был прилив. Вода окружала сваи террасы. Темнота пятнами покрывала дюны. Луна отражалась в море, гладком, как лобовое стекло. Мод ждала, когда зажжется первая звезда.

— Вы любите Нью-Йорк? — спросила она.

— Нет. Более того. Я не люблю Америку. Я любил ее слишком сильно, чтобы продолжать любить и дальше.

Вы приложили бутылку ко лбу и добавили:

— Вот чего я действительно хотел бы — написать роман, в котором персонажи бы знали больше, чем автор.

За ужином я поругался с Мод из-за того, что она слишком много курит. Ссора затянулась.

— О господи, — сказали вы наконец.

Вы встали из-за стола, бросили салфетку рядом с тарелкой и вышли из комнаты, не оглядываясь. Через пять минут вернулись со словами:

— Ну, а что у нас на десерт?

На другой день мы проснулись рано. Разница часовых поясов уже не давала о себе знать. Мы оба были счастливы, что оказались здесь. Мы задержались дольше, чем предполагали. Но время шло. Я не отдавал себе в этом отчета.

Я был немного пьян. Между тем, я совсем не пил за обедом. Но я и не ел ничего, перед тем как выпить, а аперитив длился гораздо дольше, чем сам обед. Я опасался вечера. Последствия не заставят себя ждать, раскалывающаяся голова и заплетающийся язык. Вы-то не могли пить ничего, кроме джина. После шампанского со мной такого не бывает. Во Франции я держусь более стойко. Теперь всегда буду сожалеть о том, что доставил вам это удовольствие: французик-который-не-умеет-пить. Когда я хочу — я непобедим. Видели бы вы меня в Памплоне, [57] где-нибудь в конце семидесятых. Хемингуэй отдыхает. Бесконечное смешивание напитков. Анисовка, водка, пиво, сангрия. И ни разу не было плохо. Особенно запомнилось мне белое вино, его бочковой привкус преследовал меня на обратном пути аж до самого Сен-Жан-де-Люза. [58]

Как-то после обеда вы заснули на террасе в одном из полосатых шезлонгов, повернутых к пляжу. Когда вы снова открыли глаза, солнце уже висело совсем низко над океаном. Пока вы спали, мы с Мод снова поругались. Я уже не помню из-за чего, но уверен, что не из-за вас. Я еще ничего не заметил.

— Привет, — сказали вы, потягиваясь.

Мод убрала остатки обеда с деревянного стола. Вы с трудом встали. О-хо-хо. Мы почти слышали, как хрустят ваши суставы. В постели это должно быть что-то с чем-то.

Позже я вспоминал об этом периоде, как о каком-то солнечном сне. Дом стоял посреди дюн. Соль разъедала деревянные оконные рамы. Было всегда сыро, несмотря на огонь в камине. Вы читали газеты в саду на диване-качелях, с которого начала слезать краска. Несколько пятен ржавчины. Вы не расставались со своей линялой панамой. Мод возвращалась с покупками и сигналила, чтобы кто-нибудь помог ей нести пакеты. Бабье лето никак не кончалось.

Затем все начало портится. Она казалась мне странной. Она просто-напросто скучала со мной. В сущности, я так ничего и не узнал о ее мечтах. Есть вещи, в этом роде, которые мне никогда не удавалось понять. Например, мне потребовалось безумно много времени, чтобы смириться с тем, что далеко не весь мир видит во мне исключительного и потрясающего парня.

Мод возвращалась на улицу Мезьер все позднее. Не здоровалась и закрывалась в спальне. Кидала пальто на кровать, включала телевизор, цыкала, когда к ней обращались — кто? ну да, я обращался, — не пропускала ни единого слова в сводках погоды. Она часами сидела в ванной с дамскими журналами, к которым еще месяц назад даже не притрагивалась.

Когда меня это доставало, я выходил пройтись. На улице было время хозяев с собаками. На обратном пути приходилось обходить какашки на асфальте. Я заходил в кафе и заказывал кружку пива у стойки. Там были другие парни вроде меня, парни, поругавшиеся с женами, или с которыми жены больше не разговаривали. Эти крики или это молчание, в конце концов, сделались невыносимыми. Они выглядели старше меня, но что я мог об этом знать? Может, мне просто так казалось. Может, я выглядел так же, как и они, со своей полупустой кружкой уже теплого пива, с выражением катастрофы на лице. Мне так не хотелось походить на них, но я уже был на пути к этому. Я выключал мобильный, что не мешало мне включать его каждые пять минут и проверять голосовую почту на случай, если Мод звонила. Но нет, ничего. Я снова шел на улицу. Париж был совсем невзрачным. Все, что раньше привлекало меня в этом городе, теперь не производило никакого впечатления. Такси своими оранжевыми огоньками показывали, что они заняты. Свет в окнах вторых этажей, где можно было различить женщину в черном платье, стоявшую спиной к окну. Автобусные остановки с киноафишами. Двери в подъезды теперь закрыты на кодовые замки. Форт-Нокс [59] в каждом доме. Ни один телефон-автомат больше не принимал монетки. После закрытия магазинчика на Сен-Жермен не было больше газетного киоска. Мод как-то водила меня в итальянский ресторанчик, открывшийся на его месте. Она выбрала ветчину с пармезаном. Я был вынужден признать, что равиоли бесспорно хороши. Чего не скажешь о тирамису. В то время с ней мне нравилось все, и мне казалось, что и ей со мной тоже. Как же можно так заблуждаться! Она всегда упрекала меня за недостаток понимания психологии. Так и есть. Грёбаная психология.

Что она делала в это время? Звонила вам по межгороду? Который был час на восточном побережье? Я все же не собирался потребовать у «Франс-Телеком» подробную распечатку, чтобы проконтролировать ее звонки. Что бы мне это дало? Я уже терял ее. Я привыкал к этой мысли. Я и пальцем не шевелил. Близилась полночь. Я был голоден. Большинство бистро уже не обслуживали у стойки. Приходилось садиться за столик перед сэндвичем, густо намазанным теплым сливочным маслом. Я не съедал и четверти. Хотелось писать. Я спускался по лестнице. Кто-то говорил по телефону среди запахов мочи и аммиака. Вот таким был Париж в девяностые. Я останавливался у витрин книжных магазинов. Кинотеатры выплевывали последних зрителей. Французские фильмы рассказывали фекально-блевотные истории. У актрис были рожи горничных. Я был не в лучшей форме. Я возвращался, стараясь не шуметь. Полоска света просачивалась из-под двери в спальню. Она гасла, как только я входил. Я устраивался в трусах и майке на диване в гостиной. Слушал уличный шум, потом погружался в гнусный сон без сновидений. Теперь моя жизнь сделалась такой, а я не знал, что это из-за вас. Но я выберусь из этого, вот увидите. Я выкарабкаюсь.

Поначалу я старался вернуть Мод. Я не знал, где она. У меня остался только номер ее мобильного. Я постоянно попадал на голосовую почту. Помню, она очень жаловалась на мобильные, в которых ничего не слышно. Она говорила: «Если он работает, то это ошибка». Где она жила в Париже? Устроит ли она у себя во дворе праздник в первый весенний день, как она обычно делала? Люди приходили с полудня до полуночи. Все приносили что-нибудь: шампанское, ветчину, цветы, что угодно. Накрывались импровизированные столы. Соседи немного ворчали для проформы. Все приветствовали друг друга издалека. Стаканы были пластиковые. Однажды пришла даже итальянская актриса, которая снималась у Феллини.

Где она? Она не взяла мебель. Я был так далек от истины. Я представлял себе просторную гостиную на правом берегу Сены, белые льняные шторы, автоответчик, стоящий прямо на паркете, гигантский телевизор. Она любила ходить босиком по полу. Сажала занозы. Устраивала из этого трагедии. Звоня ей на работу, приходилось оставлять сообщение, поскольку застать ее в офисе удавалось в одном случае из десяти. Ах, да, осмотры квартир. Нет четкого расписания. Ее деятельность всегда носила слегка таинственный характер.