Чтение онлайн

Однажды мне удается уснуть. За окном меняются огни. Заканчивается тысячелетие. Турция, Греция, Токио — земля трясется со всех сторон. Вполне закономерно, что я не слышу скрипа собственных зубов. Нужно бы что-то сделать. Внезапно мне становится холодно. Это скоро закончится. Когда я засыпаю, мне снятся страшные сны. Какой-то негр прижигает грудь Мод паяльной лампой. Учитель математики, который вел у меня в десятом классе, всаживает мне шприц в правый глаз. Песенка Селин Дион [75] бесконечно играет на пластинке. Я вынужден под угрозами обедать в ресторане магазина Колетт. [76] Я просыпаюсь в холодном поту, в горле пересохло. Я попробую выздороветь. Слишком много моментов прошлого, хороших, плохих, покоятся здесь, как экспонаты на витринах музея, отныне недоступные богатства, которые теперь лишь дразнят меня. Мод и ее такая гладкая кожа на локтевом сгибе, Мод, такая крошечная, что ее хотелось прицепить, как магнит, к двери холодильника, звуки, краски, эскимо в антракте, зажигалки, горящие под конец концертов в Берси, [77] восхитительные маленькие сэндвичи в «Лина», проездные билеты, талоны на такси, шоколадные кексы. Все хорошо. Все будет хорошо. Я прилипаю лбом к стеклу. За окном идет снег. Я наблюдаю за падением хлопьев, за их бледной медлительностью. Такие вещи не должны ни с кем случаться. Это невозможно. Это было бы вроде жизни до того, как изобрели грусть и развод. С таким же успехом можно отказаться жить.

Скоро у Мод день рожденья. Я всякий раз возил ее в «Бернар Луазо» в Сольё. [78] Сомневаюсь, чтобы в ваших краях какой-либо ресторан выдержал бы с ним сравнение. Около 6 сентября Мод будет немного сожалеть о нашей совместной жизни. Это, возможно, единственное, чего ей будет недоставать, но позвольте мне думать, что все уже именно так. В Штатах нет сезона трюфелей. Вы пригласите ее в один из этих ваших ресторанов, где подают лангустов и мясо под соусом. Мод улыбнется, потому что она хорошо воспитана, и потому что ей вовсе не противны усилия, которые прилагают ради нее. В этот вечер я поужинаю один. За ваше здоровье.

Простите, но мне уже поднадоело рассказывать вам о своей жизни. Отныне я намерен разрушить вашу.

Через год после того, как я потерял Мод, я купил билет до США. Путешествие было беспокойным. Часовая задержка вылета из-за проблем с электроникой позволила мне оказаться в первом классе.

Большинство пассажиров спали. Фильм на портативных экранах шел практически для никого. На родину возвращался Вуди Харрельсон. [79] Я тоже решил вздремнуть.

Самолет набрал высоту и снова вошел в зону облачности. Турбулентность становилась все сильнее. Обшивка салона тряслась, как эпилептик в припадке. Стюардесса была высокая блондинка с родинкой над верхней губой. Я сидел у иллюминатора, рядом никого не было. Крыло блестело, как ложка из нержавейки. Я зажимал нос. Уши не откладывало. Стюардесса принесла легкий завтрак. Я не притронулся к бутерброду с семгой, попробовал бордоское вино из лучших сортов винограда, которое не соответствовало своей репутации. В громкоговорителе послышался гнусавый голос командира корабля. Он сообщил температуру на земле и извинился за прибытие на три минуты раньше. Сзади захлопали. Я приподнял шторку, чтобы взглянуть в окошко. Внизу бесконечной синевой блестела Атлантика: небо наоборот. Поверхность была усеяна крошечными белыми пятнышками от волн. Я любовался следом моторных лодок, первыми домами на побережье. Вода, должно быть, ледяная и кишит акулами. Аквалангисты искали бы мой обглоданный труп. Странная боль скрутила мой желудок. Перед туалетом стояла очередь. Я впервые в жизни срал в самолете. Спина немного побаливала от долгого сидения. Возбуждение усилилось. В другом конце прохода подросток ритмично кивал головой, наушники обрамляли его лицо. Стюарды собирали одеяла и запихивали их в черный пластиковый мешок. На таможне передо мной стоял огромный пакистанец в кожаной куртке с изображением индейского вождя на спине. В зале прилетов от наряженной елки и рождественских гимнов мне стало еще более одиноко. Тряское такси привезло меня на Манхэттен. Пробка началась задолго до тоннеля. Машины медленно двигались, почти касаясь друг друга. Мы ехали мимо заброшенных строек, церквей всех конфессий, баскетбольных площадок, домов престарелых, дощатых крашеных домиков, бензоколонок, магазинов похоронных принадлежностей, кафетериев, бейсбольного стадиона, дешевых мотелей, нефтехранилищ. Въехали на подвесной мост. Солнце вот-вот должно было сесть, и в его последних лучах обозначались силуэты небоскребов. Ухо внезапно отложило. Не знаю, возбужден я или все-таки устал.

В моей голове нашептывали голоса. Разница во времени давала о себе знать. Лифт всосал меня, как соломинку, на мой этаж.

Вечер. Дождь усиливается. Я смотрю через окно, как внизу капли рисуют круги на лужах. Отель расположен в Сохо. На тротуаре напротив наискосок припаркован грузовик. Весь кузов покрыт граффити. Во втором ряду ожидает желтое такси. Мужчина в верблюжьем пальто садится назад, и шофер резко газует. Я тотчас же слышу свисток, подзывающий другую машину. Ветер носится между зданий. Вдоль улицы кружатся газетные страницы. Мерзкая зима. Заказываю в номер клуб-сэндвич. В программе варьете мелькает Марианн Фейтфулл. [80] Агентство пользовалось ее «Ломаным английским» в качестве музыкального сопровождения для рекламы растворимого кофе.

Я гашу свет. Звоню Марго; ее нет дома. Пробую набрать Родольфа; тоже никого. В Париже все отправились ужинать. Я не оставляю сообщений.

Я лежу в темноте с широко раскрытыми глазами.

Нью-Йорк, блядство. Чертов город. Я никогда бы не поверил, что можно быть таким несчастным так далеко от дома. Для меня несчастье было чем-то интимным, вроде домашнего животного, от которого не удается избавиться и которое портит вам жизнь. Ночью, один в этом номере 306, я включал свет каждые четверть часа. Меня безудержно рвало. Не знаю, что со мной было. Я проводил время на коленях перед унитазом. Мне даже не нужно было засовывать два пальца в рот. Все выскакивало само, почти без усилий. Казалось, будто я никогда не усну. Я вспоминал всех этих рок-музыкантов, которые умерли во сне, захлебнувшись блевотиной. Я сидел в темноте, скрючившись, как ружейный курок. Мне было холодно. Я дрожал, сжавшись в комок под простынями. Как будто перед этим горстями ел сухой лед. Мой желудок никак не мог успокоиться. Это продолжалось. Я пропускал время еды, писал каждые двадцать секунд. Уличный фонарь рисовал полоски на потолке сквозь венецианские ставни из дерева ценной породы (точное название, несомненно, фигурировало в рекламном буклете отеля, но я его забыл: моя голова была забита другими вещами, если вы понимаете, о чем я). Я беспокоил службу доставки еды и напитков в номера сутки напролет. Когда в мини-баре не оставалось больше пива, я снимал телефонную трубку у изголовья кровати и нажимал на цифру 8.

— Возьмите, это вам.

Я засовывал два доллара в руку портье. Нью-Йорк — это город, где ты только и делаешь, что раздаешь купюры: чтобы пописать, выйти из такси, перешагнуть порог. Я дошел до того, что не решался вернуться в отель, не наменяв мелочи в газетном киоске или в delicatessen. [81] Я скупал журналы, которые не читал, не допивал свой кофе в кафе, лишь бы разбить десятки и двадцатки. Почему портье в гостиницах одеты лучше клиентов?

В течение дня я уходил и приходил. Я не сидел на месте. Языковой барьер усиливал мою растерянность. Как вы могли заметить, мой английский всегда был очень даже средненьким. В ресторане я наугад тыкал пальцем в меню или указывал на тарелку на соседнем столе. У японцев я выходил из положения с помощью номеров. А что мне еще было делать? Иначе пришлось бы питаться гамбургерами из «Макдоналдса» на Бродвее. Когда официант обращался ко мне, я кивал с понимающим видом. Последствия: он приносил белое игристое вместо заказанного шардонне, потчевал меня салатом из красной капусты, вызывавшей у меня тошноту.

Я пил, как никогда прежде, совсем один, безо всякого повода. Ни малейшего удовольствия. Выпивка помогала мне держаться. Рекомендую этот метод всем, кого бросили. Печень — орган гораздо крепче сердца. Я влил в себя многие литры за эти несколько недель. Мне не удавалось захмелеть. Я был непрерывно возбужден. И это не было неприятно. Хотелось бороться.

Я вошел в какой-то бар, залитый светом, точно операционная. Все были в солнечных очках. Бармен не знал, что такое «джин-физз». Пришлось довольствоваться «джин-тоником». Вы здесь говорите «джин-и-тоник». Как вам будет угодно. Считаете себя жандармом человечества, и даже не знаете, как приготовить «джин-физз». Я пошатывался перед писсуаром в подвале. В раковине таяли кусочки льда. На фаянсе прилипший черный волос изображал безупречную букву «S». Я застегнул ширинку, из лени не обращая внимания на верхнюю пуговицу. Кроме шлюхи, жаждущей сделать мне минет, никто ничего не заметит. Я не брился с самого приезда. Мой подбородок стал колючим.

Вот он я, у стойки указываю на краны бочкового пива. Я из тех, кто не различает paleи ale. [82] Налейте, что первое подвернется. Наполните этот чертов стакан, не рассыпаясь в любезностях, меня это вполне устроит. Меня все устраивало. Еще порцию, please. [83] Скорее, у меня мысли путаются. Я позабыл, зачем приехал. Я больше не находил слов, моих скудных английских слов. Я не знал, чувствовал ли ярость или грусть. Я больше ничего не знал. Мир стал туманным, лишенным ориентиров. Я покупал себе свитера (хлопок) «Джей Крю», рубашки (оксфорд) «Банана Репаблик», костюмы (легкие в полоску) «Ральф Лоран», носки (шотландская шерсть) «Брукс Бразерс». Я покупал хот-доги со сладкой горчицей, журналы, пахнувшие лосьоном после бритья из-за рекламных вкладок. Я брал напрокат старые видеофильмы. Я пересмотрел «Если…» с этой мерзкой рожей Малколма Макдауэлла. [84] Он там совсем молодой. Еще не успел сняться в «Заводном апельсине». [85] Вы помните ту песенку, и как он трахнул официантку из паба, и перестрелку на крышах в конце? Я бы тоже тогда пальнул во все, что движется. У меня действительно было желание кого-нибудь убить. Как это делается? Это страшно? Кровь брызгала на вас? Повсюду были мозги? Моя борода продолжала расти. Скоро я перестану себя узнавать. Еще один вечер. Еще одна ночь. Я перелез через бархатную ленту заграждения. Растолкал людей, толпившихся на тротуаре. Вышибала с мобильником пропустил меня. На сцене педик в женском платье нес какой-то бред, из которого я не понимал и половины. Я уловил что-то вроде blow jobи cocksucker. [86] Тут вам не кино. Не хватало субтитров. В баре справа от лестницы я заказал «текила-санрайз» (не заказывал его сто пятьдесят лет). Травести продолжал браниться спитым голосом посреди криков и свиста. После каждой фразы он громко и отрывисто хохотал. Зал аплодировал. Я заказал еще порцию. Девушка на соседнем табурете поинтересовалась, француз ли я. Меня выдал мой акцент. Она из Бордо, и у нее был нейлоновый рюкзачок. Работала на Уолл-стрит. Она пила мятный джулеп. Водила по губам зеленым листиком.

— Что вы делаете в Нью-Йорке?

— Приехал убить одного человека.

Она решила, что я шучу. Люди никогда не верят, если вы говорите серьезно. Надо было прихватить с собой пушку. Тогда бы она увидела, шучу ли я. Но в этом заведении на входе был металлодетектор, как в аэропортах. Чертов город. Ебаные придурки. Девушка из Бордо попыталась прикурить сигарету, потом передумала и бросила ее в свой едва початый стакан.

— В чем дело?

— Ни в чем. Я слушаю, что он говорит.