Чтение онлайн

— К чёрту ваш «раппорт», — огрызаюсь я. — И к чёрту вас.

Губы врача истончаются, но она сохраняет самообладание.

— Я понимаю, что вы напуганы и растеряны. Но уверяю вас, мы не желаем вам зла. Омеги — очень особенные, знаете ли.

Я смеюсь — жёстко, зло.

— Ага, это я уже слышала. Забавно, как «особенность» всегда означает, что тебя запирают и ебут мозги.

Ей хватает порядочности выглядеть неловко.

— Я знаю, что вам сейчас тяжело. Но постарайтесь понять… то, что мы делаем здесь, может изменить мир. К лучшему.

— Для кого? — требую я. — Для омег? Или для альф и каждого беты, который лижет им сапоги?

Они переглядываются — и затем одновременно делают шаг ко мне, окружая.

Что-то внутри меня ломается.

В одно мгновение я уже на ногах, руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Вы не можете держать нас здесь вот так! — кричу я. — Мы вам не лабораторные крысы!

Учёные отступают, глаза расширяются от тревоги. Одна тянется к интеркому на стене — но я быстрее. Я бросаюсь вперёд, хватаю её за руку и выкручиваю за спину. Она вскрикивает от боли, а я использую её как щит, отступая к двери.

— Выпустите меня, — рычу я, сжимая её руку сильнее. — Или я...

Договорить мне не дают.

Дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается группа охраны. Они на мне через секунды, вырывая учёную из моих рук. Я брыкаюсь и дерусь, успеваю влепить одному охраннику мощный удар в челюсть, прежде чем они наваливаются числом.

— Уберите от меня руки! — ору я, кусая всё, до чего могу дотянуться.

Так уж получилось, что это пальцы охранника. Везучий день.

Я сжимаю челюсти почти инстинктивно, когда их суют мне в рот, и продолжаю кусать, пока не чувствую знакомый, отвратительно приятный хруст, а затем — брызги крови, заливающие горло и заставляющие меня захлебнуться.

Стоило того.

Я выплёвываю оторванные пальцы и на секунду наслаждаюсь его криками боли — ровно до того момента, как приходит расплата.

Ублюдки не смогут сказать, что я их не предупреждала.

Меня швыряют обратно на смотровой стол, прижимая руки и ноги. Я извиваюсь, выгибаюсь, но это бесполезно. Их слишком много. И они слишком сильные.

— Вколоть ей седатив! — кто-то кричит сквозь хаос.

— Нет! — рычу я, удваивая усилия. — Не смейте!

Игла вонзается в руку, и почти сразу конечности наливаются свинцом. Мир начинает расплываться по краям, но я борюсь с надвигающейся тьмой изо всех оставшихся сил.

— Пош… вы… — бормочу я, пытаясь сфокусироваться на лицах надо мной.

Мир плывёт, проваливается, возвращается — калейдоскоп размытых форм и приглушённых звуков. Тело тяжёлое, непослушное. Я пытаюсь двигаться, сопротивляться туману в голове — бесполезно. Оно мне больше не подчиняется.

Голоса доносятся сквозь дымку, искажённые, далёкие. Я напрягаюсь, пытаясь уловить смысл, понять, что происходит.

Но слова ускользают, как дым. Я хочу закричать, потребовать ответов, но язык тяжёлый, мёртвый во рту. Паника сжимает грудь, но даже она приглушена, задавлена тем, что они в меня вкололи.

Время теряет значение. Я то всплываю, то тону, застряв между сном и бодрствованием. Обрывки воспоминаний мелькают за закрытыми веками. Лес, где я выросла. Лицо матери. День, когда пришли солдаты.

Холодная рука касается моего лба, и я инстинктивно дёргаюсь.

Или, по крайней мере, пытаюсь. Тело едва вздрагивает.

Я заставляю себя открыть глаза, щурясь от яркого флуоресцентного света. Мир медленно фокусируется — стерильно-белый потолок. Всё ещё та же смотровая, судя по всему.

Я поворачиваю голову, игнорируя волну тошноты, и вижу группу врачей у панели мониторов. Они настороженно смотрят на меня.

Говорить я не могу.

Но средний палец поднять — ещё могу.

Одна из врачей вскидывает брови от шока и возмущения, открывает рот, чтобы что-то сказать, но другая зовёт её. Я напрягаюсь, пытаясь расслышать их приглушённый разговор, но в ушах слишком сильно звенит. До меня доходят только обрывки: «дикая», «тесты», «актив».

Я закрываю глаза, сдерживая слёзы злости и бессилия. Седатив всё ещё действует, потому что, несмотря на ярость и страх, я снова начинаю проваливаться.

Я борюсь. Цепляюсь за сознание всем, что у меня есть.

Но тьма всё равно накрывает меня целиком.

АЙВИ

Холодно. Пиздец как холодно.

Веки будто склеены, но я заставляю их открыться. Огромная ошибка. Ослепляющий красный свет вонзается мне прямо в мозг, и я со стоном зажмуриваюсь снова. Боль такая, будто кто-то работает отбойным молотком у меня в черепе.

Медленно. Осторожно. Я пробую ещё раз.

На этот раз мир фокусируется — резкие углы, блестящий металл. Хирургические столы с кожаными ремнями. Поддоны с сияющими инструментами, вспыхивающими в стробирующем красном свете. Баки с бурлящей жидкостью, от которых тянет едкой химической вонью.

Я в какой-то… лаборатории?

Камере пыток?

Скорее всего — и то, и другое.

Какого хрена я вообще здесь оказалась?

Я пытаюсь приподняться, но руки тут же подламываются. Бесполезно. Комната идёт кругом, и я сдерживаю подкатывающую тошноту. То, чем они меня накачали, всё ещё гуляет по крови, превращая мышцы в желе. Конечности тяжёлые, как свинец, а каждое движение простреливает нервы искрами боли.

— Чёрт… — хриплю я, голос едва слышен.

Горло будто я полоскала его битым стеклом — саднит и жжёт. Я вообще ни хрена не чувствую запахов и не могу дышать носом. Я втягиваю воздух, чувствую вкус крови — тёплый, металлический. Сплёвываю её на пол и смотрю, как она расплёскивается по холодному металлу.

Где-то за моей спиной раздаётся смех. Я вздрагиваю. Звук царапает уши, заставляет сжаться зубы.

— Похоже, дикая омега очнулась, — говорит мужской голос, сочащийся издёвкой. — Как думаешь, монстр отреагирует на её запах?

— Просто убейте его, если слишком дёрнется.

Смех.

Я стискиваю зубы, ярость прожигает остатки седативного тумана. Злость — это тепло. Единственное тепло, которое у меня есть. Я заставляю себя распахнуть глаза шире.

Мигающий красный свет от какой-то системы безопасности выхватывает из темноты крепления, цепи, крюки на стенах — и снова утаскивает их в тень. От этого стробоскопа мутит, желчь поднимается к горлу. Я сглатываю.

Я не дам им увидеть мою слабость.

Пол подо мной мокрый. Ледяной. Он жжёт кожу везде, где я его касаюсь. Конденсат собирается на металле, превращая поверхность в скользкую ловушку. Я смотрю на себя — и понимаю, что меня раздели, оставив лишь в тонкой больничной рубашке, которая с таким же успехом могла быть бумажной салфеткой. Ткань липнет к коже, влажная, мерзкая.