Чтение онлайн

Через некоторое время почувствовала, как матрас просел. Аратэ обхватил мой кокон, прижал меня к себе и спросил:

— Ты же понимаешь, что они убили бы нас?

— Д-да, — прошептала я.

— По-твоему, лучше быть убитой?

Я обернулась. Пересилив себя, посмотрела на него.

— Нет. Но песня Валери их обессилила. Их можно было просто бросить и…

— Глупый пыжик, — выдохнул Аратэ. — Глупая, глупая пустышка! Ты сейчас ничего не поймёшь, просто запомни: нельзя оставлять врагу жизнь. Побеждённый враг станет лишь крепче. Вернётся и убьёт тебя.

— Может быть, но… они всего лишь выполняли свой долг. Мы нарушили границу. Они бы просто арестовали нас и…

Лепрекон хмыкнул и вдруг повеселел. Глаза его блестели, потемневшие медные волосы прилипли ко лбу.

— Забавный мир, из которого ты пришла. Очень. Мне даже захотелось взглянуть на него одним глазком. Это что же там за беззубые существа обитают? Благие арестовали бы нас, а потом бы допросили, чтобы понять, что мы замышляли против Светлой Владычицы. Не знаю, как допрашивают у вас, а у нас обычно пытают. Качественно, так, что ты бы сломалась и призналась, захлёбываясь кровавыми соплями, что лично хотела Преблагой выколоть глаза и слить её кровь на алтарь Мёртвого бога. Призналась бы во всём, умоляя лишь даровать тебе смерть.

Я вздрогнула всем телом, но упрямо возразила:

— Какой смысл в таком допросе, если в результате получаешь ложь?

— Нет, ну правду они бы узнали, конечно. Просто им не понравилась бы наша правда. Куда приятнее притащить на суд Владычицы тёмных шпионов и получить награду за их поимку.

Кошмар какой! Я зажмурилась и всхлипнула:

— Они же светлые! Почему они не добрые?

И услышала собственный голос: такой ломкий, жалкий, как у ребёнка, которому разбили куклу. Аратэ тихо рассмеялся, провёл пальцами по моей щеке.

— Они добрые, — шепнул мягко. — Просто мы для них — враги, понимаешь? Тысячи лет войн между Благим и Неблагим дворами оставили миллионы легенд о нашей кровожадности и подлости. Они нас боятся, а страх ожесточает. Они добрые, но только к своим. И вот ещё что: оставь мы в живых хоть одного из них, он сообщил бы Владычице о нападении тёмных на границу. И это привело бы к новой войне, в которой погибли бы тысячи и тёмных, и светлых. Думай об этом, о тех жизнях, которые не прервались.

Я снова посмотрела на него. Заморгала, прогоняя слёзы.

— Валери убивает песней?

— Ну, она же баньши. Они умеют это делать.

— Ты говорил, что вы не можете убить меня, но получается, что одна песня…

Лепрекон криво улыбнулся:

— Спи давай. Я и без того тебе бесплатно рассказал слишком много.

— Кто такой лепрекоид?

Аратэ закатил глаза.

— Вот… женщина! Ладно, снизойду к твоему состоянию. Лепрекоид это младший в роду лепреконов, пыжик. Существо с небольшими возможностями.

— Но ты не младший?

Рыжий ухмыльнулся:

— Нет. Я — наследник клана. А теперь всё. Спи давай. Лепреконы, знаешь ли, даром ничего не делают. Хочешь получить сведения? Изволь. Лишь заплати сначала. У меня, конечно, нежное и доброе сердце, но всему есть предел.

Я вздохнула, отвернулась и закрыла глаза. Обо всём этом я подумаю потом. Когда проснусь. Сейчас у меня не было никаких сил. Просто никаких сил.

И провалилась во тьму, оказавшись снова на берегу реки в ночном лесу, и снова мои сокомандники резали людям шеи. И снова я услышала ужасную песнь Валери. А золотой Аратэ стоял и ухмылялся, наблюдая кровавый кошмар.

Глава 28 Двойной поцелуй

Мало-помалу кошмары сменились снами про дом. Милые братишки и сестрёнки окружили меня, заобнимали, зацеловали, а ээжа, моя родная бабушка, печально вздыхая:

— Йахэ, йахэ, — погладила меня по щеке и шепнула: — Тот, кто погиб, ещё не умер, Иляна. Он живёт в любящих сердцах. Умер тот, кто предал себя.

А потом я увидела… Эрсия. Принц холода стоял на башне, и его синие волосы трепал ветер. И у меня вдруг странно защемило в груди. Он был таким печальным и одиноким…

Мне всегда нравились жизнерадостные парни. Вон, Пашка умел и на гитаре сбацать, и на столе поплясать на руках. Я вообще люблю радость жизни. Мне трудно понять, как можно не хотеть жить. И всегда было бесконечно жаль людей с уставшими, грустными глазами. Например, маму. У мамы постоянно были глаза, словно у ослика Иа-Иа. Сколько помню, мама всегда была уставшей, даже до моего падения, а уж после несчастья и вовсе.

— Герлина, луна моя, улыбнись, мы всё выдержим, — говорил папа, но мама лишь смотрела на него с упрёком, и на её чёрные, точно бархатные, глаза наворачивались слёзы.

— Ты не понимаешь, — отвечала она с горечью. — Тебе всё легко. Ты ничего не понимаешь.

И вот сейчас Эрсий мне напомнил такого человека, одинокого, потерявшего вкус к жизни, её радость. И мне захотелось сказать ему: «Эй, ты посмотри, какая красота! Сколько внизу неба, сколько гор! А снег искрится, словно парча! Как вообще можно грустить, когда у тебя есть лыжи?». Я подошла и повернула его к себе.

Тёмные глаза, острые скулы, тонкий прямой нос, европейский, не наш. Не наша уютная пуговка между щёчек, а киль корабля, резко выступающий вперёд. И губы. Вы когда-нибудь обращали внимание, что калмыки всегда улыбаются? Нет? Даже когда люди степи печальны или злятся, они всё равно улыбаются! Уголки губ чуть вывернуты вверх, словно калмык всегда готов рассмеяться и пошутить. Обожаю эту деталь внешности моего народа.

А вот у Эрсия губы были совсем другими. Ровными, нижняя чуть шире, и уголки не загибались вверх. Но они всё же были очень красивыми. При общей бледности лица они ярко вишневели. И я как-то невольно потянулась и коснулась их губами, сама не понимая зачем. Закрыла глаза, наслаждаясь неожиданно мягкой нежностью, так по-особенному цепляющей в суровых мужчинах.

И почувствовала на талии крепкие руки.

Мне ответили. Горячо и требовательно. Раздвинули мои губы, коснулись верхней языком, и меня вдруг обдало жаром. Я обвила шею Эрсия руками и принялась целоваться с такой страстью, как, мне кажется, не целовалась даже с Пашей.

Открыла глаза и отпрянула.

Кубарем скатилась с кровати, отпрыгнула в сторону.

— Ты… чего? — просипела, голоса не хватило даже на шёпот. — С ума сошёл?

Аратэ так же обалдело смотрел на меня. Потом наклонился, поднял с пола упавшее одеяло и накинул на нижнюю часть туловища. Ту самую, которая стояла торчком. А я вспомнила, что стою перед ним в трусах и топике.

— А ты?

— Я спала.

— Я тоже.

— Мне приснился не ты.

— Мне тоже.

Мы ещё позависали, хлопая друг на друга глазами. Аратэ выглядел как-то… растеряно. Непривычно для лепрекона. Потом рыжик встал с другой стороны кровати и, бросив: