Чтение онлайн

— Что с ним случилось?

— Тошнит его. По полу катается… «Зовите… зовите… Степана Архиповича», — стоне-ет… Ой!.. Ой!.. Айда, Степан! Скорееча!..

— Сейчас выйду, — сказал Степан.

Отошел от окна, торопливо зашарил в темноте, ища брюки и рубашку.

Только тут Анна Анисимовна догадалась включить свет.

— Не ходи! — сказала сыну. — Фершалица через три дома от Зыряновых квартирует, пущай ее зовут. Може, никакой хвори у Аристарха нету, хитрость одна?..

Но Степан спешно одевался, не слушая ее. Перекинул ноги в открытое окно и спрыгнул на улицу, оказавшись совсем рядом с Зыряновой.

— Сюда! — сказала Лепистинья, суетливо показывая на черневшую в траве тропинку, будто дорожка в Марьяновку Степану была совсем незнакома.

Степан и Зырянова растворились в предрассветной мгле.

— Пущай бы околевал, злыдень! — проговорила Анна Анисимовна, зажигаясь прежними обидами.

Но тут же память отбросила ее к мрачному дню похорон Архипа Герасимова. Глядя в открытое окно, как бы снова увидела тащившуюся по закиселевшей от дождей колее телегу, гроб с телом мужа и правившего брезентовыми вожжами Аристарха Зырянова. Вздохнула и бессильно опустила руки…

Когда Степан вернулся из Марьяновки, солнце за деревней, как определила Анна Анисимовна, уже поднялось над голубеющим окаемом на высоту оглобли.

— Ну чё с Аристархом? — нетерпеливо спросила сына Анна Анисимовна, не смыкавшая все это время глаз.

— Ничего особенного, — ответил Степан устало. — Обычный токсикоз — пищевое отравление. Захотелось Аристарху Петровичу закусить вечерком лещом в томатном соусе. А эти консервы в Марьяновской лавке, наверное, дюжину продавцов и столько же председателей сельпо пережили. Испортились. Вот и скрутило его…

— Как лечил-то Аристарха?

— Способов много. И водой отпаивал… Ладно, мама, надо мне поспать. В обед разбуди. Пойду снова к Зырянову, проверю.

— Расчухается он?

— Завтра же по Марьяновке зашагает.

Анне Анисимовне хотелось еще порасспросить сына — как Зыряновы его встретили, что толковали, кто из Аристарховых сыновей был у его постели и почему не вызвали фельдшерицу Наталью Демидову… Но не успела, Степан моментально уснул на диване, раскинув в стороны руки.

Уже третью неделю гостил Степан у матери. Анна Анисимовна усиленно кормила его свежими огурцами со своих грядок, раздобыла у марьяновского пчеловода Семена Терентьевича целый туесок только что откачанного июльского медку. Каждое утро Степан выпивал пару сырых яиц и полный стакан сметаны, смешанной с медом.

— У тебя, мама, лучше, чем на любом курорте, — довольно улыбался Степан, рассматривая в зеркале зарумянившееся лицо с легким налетом загара и налившиеся силой плечи.

Но все чаще и чаще поглядывал он из окна на станционную дорогу. И произнес слова, которых пуще всего боялась Анна Анисимовна:

— Мне пора ехать.

— Гости ишо, гости. Куда спешить-то? — принялась она уговаривать сына, представив, как плохо станет опять без него.

— Не могу, — покачал головой Степан. — Дела в Москве ждут.

Он с вечера уложил чемодан, завел будильник на семь утра.

Но проснулся Степан не от звонка будильника, а от скрипа телег и голосов на улице, за распахнутым окном. Подскочил к окну — и весело присвистнул. Мимо пригорка, по нижней дороге, сворачивающей от моста, бежали мелкой рысью, дробно стуча копытами, короткогривые, лоснящиеся от яркого солнца лошади. На телегах сидели, тесно прижавшись, свесив ноги, мужики, бабы, ребятишки с литовками и вилами на весу — все чисто одетые, а молодухи даже нарумяненные и напудренные, в белых передниках. И бригадир Федор Семенович, который трясся верхом на Буяне впереди телег, сегодня по-праздничному преобразился. Всегдашнюю брезентовку он скинул, был в темном, с широкими белыми полосками, костюме, на нагрудном кармане поблескивали зажимы авторучек.

Но, конечно, на грузной фигуре бригадира костюм успел сморщиться, стрелки на брюках переломились. И все же вид у Федора Семеновича был внушительный. На Степана, высунувшегося из окна, он только покосился.

Зато молодухи на телегах, завидев Степана, озорно загалдели:

— Чего такой заспанный, Степан Архипович?

— Глядите, вся голова в гусином пуху!

— Поехали с нами на покос!

— Куда уж ему! Поди, в столицах-то литовку держать разучился!

Последние слова кинула Михалина Воеводина, разудало тряхнув пышными, выкрашенными в станционной парикмахерской медными кудрями. Она оделась сегодня особенно нарядно. Сидела на телеге среди других молодушек в красивой, цвета морской волны, кофте и коричневой узкой юбке. На полной шее ее висели крупные алые, как спелые вишни, бусы. Встретившись глазами со Степаном, Михалина ловко поправила литовку и выставила вперед острые груди.

— Ждите на лугу! — крикнул Степан из окна.

Михалина и ее подруги проехали с хохотом, помахав ему руками.

И старушки сегодня не усидели дома. Проезжали они на телегах особняком, почти все в белых платках, держа стоймя железные и деревянные вилы. На избу на вершине пригорка взирали молча и усмешливо. Заглядывали в окна, так и сяк наклонив головы, видимо, хотели высмотреть Анну Анисимовну.

Проводив оживленным взглядом телеги, Степан, не раздумывая, открыл собранный в дальнюю дорогу чемодан, натянул на себя голубые спортивные брюки и клетчатую рубашку. Потом спешно сполоснул лицо под умывальником, прибитым в углу за печью.

— Мама! — крикнул Степан, как только Анна Анисимовна, подоив корову, вошла со двора в избу. — Найди, пожалуйста, поскорее литовку! На покос иду.

Уже собравшаяся проводить сына на станцию, она всплеснула руками, обрадованно выбежала в сени:

— Иди сюда. Литовка здеся.

Выйдя за ней в сени, Степан по шаткой лесенке поднялся наверх и снял воткнутую под самую крышу косу с серым вогнутым лезвием и отшлифованным до костяного блеска круглым деревянным черенком.

Эту косу купил в станционном магазине, отбивал и стриг ею травы в логах и на лесных опушках еще Архип Данилович Герасимов.

— Ты уж, Степа, осторожнее коси, — попросила Анна Анисимовна, передавая сыну серую, изъеденную порядком палочку оселка. — Отцовская ить память-то, берегчи надобно…

— Не бойся, не сломаю, — нетерпеливо сказал Степан.

Анна Анисимовна, съежившись, наблюдала, как Степан шоркает оселком по острию косы, воткнув деревянный черенок ее в щель пола, а пальцами другой руки взяв стальное лезвие за самый конец. Глаза ее посветлели. Нет, не забыл отцову науку, мастерски наточил косу. Лезвие так засверкало, что, казалось, опусти на него сверху волосок — распадется надвое.

Степан весело подмигнул матери, расправил плечи и выбежал с косой из ворот на пригорок, весь в нетерпеливом порыве. Вспомнилось ему, наверное, как подростком здесь же, на марьяновских лугах, возил сено на березовых волокушах, а когда повзрослел, учился на станции в средней школе, в каникулы косил и даже метал в скирды душистую луговую и клеверную траву. Не терпелось ему показать матери, что он ничего не забыл, привычен к крестьянскому труду, хотя и забросила его судьба немало лет назад в столицу, где трава растет лишь в парках и скверах.