Чтение онлайн

— Вот что, Анна Анисимовна, отдайте Байдину все свои трудовые книжки. Пусть занесет их в правление.

Анна Анисимовна аж зажмурилась. Исчезли, растаяли все прежние обиды. Так хорошо, радостно сделалось ей оттого, что председатель первый раз по имени-отчеству ее назвал и сам о пенсии заговорил.

— Ты, Василич, почаще в Марьяновку заглядывай! — сказала, расплывшись в улыбке. — И сенокосить, и лошадку запречь — всему здеся научишься.

Побежала к докашивающему полоску сыну.

— Степа, пензию мне оформлять будут!

Председатель пообещал.

— Могла бы и не кланяться ему, — отозвался Степан.

— Не кланялась я… — развела руками Анна Анисимовна.

Отпокосив, марьяновцы с литовками и вилами собрались вокруг председательской «Волги». Только Степан и Настя стояли в сторонке, у ольховых кустов. Степан рассказывал что-то веселое. Настя улыбалась, заглядывая ему в глаза, пряча покрасневшие руки в больших карманах платья. Соловаров, повернувшись к ним спиной, курил вместе с мужиками.

Хорошо после покоса сидеть в избе, расслабившись, подставив лицо льющейся из раскрытых настежь окон вечерней прохладе. Усталость не ломит, а приятно сковывает тело, как после жаркой бани. Хочется приберечь, не отпускать эту усталость, чтобы потом без всяких усилий окунуться в крепкий затяжной сон. Перехватывает дыхание от дивного вкуса залитых сметаной тонко нарезанных огурцов и обжигающего чая с тягучим прозрачным медом. Если еще при этом негромко говорит репродуктор и московский диктор в последних известиях бодро сообщает о развернувшихся всюду сенокосных работах, проведенный на лугу день кажется вдвойне памятным и значительным.

Анна Анисимовна и Степан до сумерек сидели за столом, пили чай, говорили, говорили о том, как покосничали.

— Славно было, — с удовольствием разминая плечи, сказал Степан. — Покосил от души, и не надоело. Пожалуй, и завтра надо будет сходить.

— Пойдем, пойдем, — живо подхватила Анна Анисимовна. — Как не пойти? Покос — он все хвори, тоску-кручину изгоняет. С народом побаешь, воздухом луговым вволю надышишься, вовсе отрадно на душе-то…

— Славно было, — повторил Степан.

После ужина он умылся по пояс холодной водой, надел серый костюм с галстуком. В горнице запахло одеколоном.

— Неужто ишо на гулянку тянет? — удивилась Анна Анисимовна. — Прилег бы, отдохнул. Опосля покоса и поспать!

— А я не устал, — быстро выпрямился Степан, зашнуровав выходные полуботинки. — Мог бы еще ночь напролет косить при сегодняшней луне. Посмотри, как она светит!

Анна Анисимовна взглянула из окошка на полную, сверкающую луну, вздохнула:

— Когда придешь-то?

— А ты меня не жди, — сказал Степан. — Спи спокойно. Ворота, если хочешь, закрой. Я могу с огорода через калитку зайти.

«Значится, опять на всю ночь», — взгрустнула Анна Анисимовна.

Закрыв за Степаном ворота, она вернулась в горницу и начала занавешивать окна. Сразу припала лицом к стеклу, заметив в крайнем слева, освещенном окне школы Анастасию Макарову. Короткая белая штора там была наполовину раздвинута, и в расщелину видно было розовое платье с длинными рукавами. Тоже приоделась, причесалась, на гулянку собралась. Смотрела Настя на избу не отрываясь, захватив щеки ладонями.

«Степку ждет, — догадалась Анна Анисимовна, прикрывшись тюлевой шторой и пристально наблюдая за Настей. — Проглядела, кажись, как он в Марьяновку пошагал. А може, видела да теперича переживает. Разонравилась чё-то учительша Степке: на покос сёдня не захотел ее позвать и в школу вечером не пошел. Уж не Михалина ли Воеводина его завлекла, не к ей ли домой заспешил на свидание?»

Зелеными угольками вспыхивали шалые глаза Михалины. Анна Анисимовна вспомнила, как днем на покосе, во время обеда, она при всех бесстыдно прижималась к Степану… Обеспокоенно заворочалась на табуретке, размышляя, позовет ли сын завтра Настю на покос и как он поведет себя на лугу с Михалиной. Подумала встревоженно и о том, как бы охочая до мужиков вдова, которой бог и рожать-то не дал счастья, не приворожила Степана совсем, зельем бы каким не напоила…

Анна Анисимовна отвернулась от окна, поудобнее устроилась на табуретке, взяв со стола спицы и большой белый клубок шерсти. Свитер Степану она почти уже связала, остался только один рукав. Но что-то спицы сегодня ее не слушались. Анна Анисимовна то и дело бросала их на стол и подпирала руками подбородок. «И чё она никуда не уезжает? — думала, глядя сквозь тюль в школьное окно. — Половина лета уж прошла. Пошто торчать здеся ей, не своруют, чай, раскладушку да книжки в ее комнатке». Спустя минуту мысли ее потекли уже по-иному. Вспомнила снова услышанное сегодня от старика Кондратия там, на лугу: ехать-то ей, поди, некуда, коли родителей нету…

«Може, на чаек в избу ее позвать? — приподнялась живо с табуретки. — Схожу! Боязно ей одной небось в пустой-то школе. И о родителях у Настасьи порасспрошу». Но тут же поостыла, заколебалась: а вдруг сын явится, не понравится ему?

Посидев еще, Анна Анисимовна сердито поджала губы и схватила спицы со стола. «Чё растаяла-то? — принялась ругать себя. — Пущай стоит, пущай глядит! Все они горюнятся эдак, когда мужики к им не идут». Но и на тонких, высверкивающих спицах будто отражалось Настино лицо. Анна Анисимовна припоминала каждый шаг учительницы по разомлевшей от жары луговой траве, каждый поворот ее головы. «Погоди-ка, вилы откудова она взяла, когда спозаранку побегла на покос? В школе-то их нету. Поди, из ребятишек кто из дому для ее захватил. Накидала травы многуще, руки от непривычки небось болят у её сёдня». Мысленно восстановила во всех подробностях и то, как держала себя Настя после приезда председателя Соловарова. «Не больно-то она на него глядела, хоть и подкатил на легковушке. Все от ребятишек да от Степки не отходила».

Потушив в горнице свет, Анна Анисимовна опять не удержалась, посмотрела, приподняв занавеску, на школьное здание. «Тама Степка! — встрепенулась, моментально поймав взглядом в противоположном окне, над шторкой, освещенное лампочкой лицо сына. — Дождалась-таки, пришел он из Марьяновки к ей».

И тут же Анна Анисимовна подошла к койке.

— Спать уж надобно, — проговорила вслух, как бы оправдываясь перед собой. — Завтра ранышко на покос идти.

В постели, приластившейся к уставшему телу, Анна Анисимовна повернулась на правый бок, закрыла глаза. И через несколько минут уже дышала тихо и ровно.

…Степан пришел на восходе солнца, когда Анна Анисимовна собиралась идти в хлев доить корову.

— Ну что, мама, на покос? — спросил весело, погладив черенок прислоненной к стене в сенях литовки.

А спустя минуту литовка начала призывно вызванивать под лихую пляску бруска.

— Рано точить-то принялся, — умиротворенно сказала Анна Анисимовна сыну, полнясь радостным ожиданием и ощущением приближающихся страдных часов на лугу. — Ты поешь сперва, молочка и чайку попей. На покосе, сам знаешь, силенка надобна.

Ничего у Степана расспрашивать не стала, будто и не провел он всю ночь по-соседству, в Настиной комнате.

Кладбище тянулось за крайними домами на той стороне Марьяновки по обширной бугристой луговине. Слева к нему близко подступал небольшой сосновый бор, справа озерцом лежало на косогоре чуть забелевшее в эту пору ржаное поле.

От избы Герасимовых до кладбища версты полторы ходьбы. Но с пригорка оно виднелось хорошо — с потемневшими, а кое-где и свежими, еще не успевшими заветриться деревянными крестами под зеленой накипью берез, черемух, тополей, рябин…

Анна Анисимовна и Степан смотрели на кладбище, стоя у ворот. Она — в черном, повязанном под подбородок платке и в васильковом платье, он — в сером костюме и при галстуке.

— Пойдем, — сказал Степан призадумавшейся матери, бросив взгляд на часы. — Времени у меня остается мало.

День стоял жаркий, безветренный. Белые одуванчики облаков часто накрывали солнце, и Анну Анисимовну со Степаном по пути на кладбище то и дело обгоняли несущиеся по земле тени.

— Дождить как бы не принялось, — проговорила Анна Анисимовна с тревогой, подняв глаза к небу. — Сегодня, поди, сено уж мечут бригадные. Покосы-то мы с бабами разворошили вчерась, просохли небось.