Чтение онлайн

Повернулась к молчаливо шагавшему Степану:

— Побудь ишо пару дней. Огурчики теперича разгулялись, землянига, шиповник, бруснига поспела. В лесок за рыжичками сходим… Успеешь в город-то, в гости тама никто тебя не ждет.

— Не могу, мама, — покачал головой Степан. — Отпуск мне не на все лето дали, через четыре дня — на работу.

Анна Анисимовна примолкла. С грустью окинула пристальным взглядом берега Селиванки, где местами еще лежали чуть побуревшие, сушившиеся под солнцем травяные валки, будто прощаясь с ними. Вспомнила, видно, пересвист литовок на тех лугах, смех и говор мужиков и баб, которые без Степана уже не будут казаться ей такими родными.

Чем ближе подходили Анна Анисимовна и Степан к кладбищу по петляющей через ржаное поле дороге, тем кучнее выходили из-за деревьев кресты, словно договорились поглазеть на них. Когда поравнялись с первыми рядами бугорков, Анна Анисимовна перекрестилась строго и скорбно, взглянула на сына:

— Не забыл, где отцова-то могилка?

— Забываются дома и улицы, но не могилы, — ответил Степан раздумчиво.

Он пошел впереди в глубь кладбища по узкой утоптанной тропинке, которая извивалась среди густого разнотравья между столпившимися холмиками. Шагал Степан неспешно, оглядываясь по сторонам. Густо, как копешки на щедром травами лугу, скучились холмики на кладбище. Анна Анисимовна, прожившая в Марьяновке все свои шестьдесят лет, и то часто не узнавала, кто покоится в них. Да и откуда ей было знать всех? Может, прошло полтора века, а то и два, как появилась здесь первая могила. И сколько с тех пор тел предано земле — никому не известно.

Были тут богатые когда-то могилы, обнесенные кружевной железной оградой, с белыми, уже искрошившимися плитами, осевшие, почти наравне с травянистой землей. Были могильники широкие и длинные, со множеством бугорков. Были могилы, над которыми возвышались дощатые шалашики, закрытые поржавевшими замками. Много было могил непритязательных — затвердевших холмиков без заборов, плит, скамеечек.

Близко, в просвете тонкоствольных зеленеющих берез показалась могила, обнесенная посеревшим уже штакетником. Степан вынул руки из карманов, поправил галстук. Он узнал могилу отца по жестяной звездочке на поблекшей от дождей и ветров дощатой тумбе. Звездочку эту Степан еще мальчишкой вырезал сам в колхозной кузнице. Анна Анисимовна тогда противилась его затее, говорила, что на могиле непременно должен стоять крест. Но он настоял на своем, запальчиво доказывая, что отец был красноармейцем, потому и мертвого его должна стеречь пятиконечная звезда.

Степану теперь отрадно было вспоминать об этом, отрадно было смотреть на память детства — самодельную звездочку жестяную, с которой давно уж, при первых же дождях, сошла акварельная краска.

За штакетником, почти рядом с тумбой, стояла неровная оструганная узкая лавочка. Ее Анна Анисимовна поставила уже без Степана. В престольные дни она часами просиживала на лавочке, ведя безмолвный разговор с Архипом Даниловичем.

Степан по глазам матери понял, что здесь должна командовать она. Пропустил ее вперед, а сам остановился немного в стороне от штакетника. Стоял и смотрел на надпись на деревянной тумбе. Буквы, когда-то вырезанные ножом и обведенные химическим карандашом, виднелись отчетливо. И Степану снова стало грустно.

— Чё стоишь-то? Заходи, — негромко окликнула Анна Анисимовна сына, откинув проволочный крючок неширокой калитки.

Они прошли за калитку осторожно, боясь задеть ухоженный, с невысоким кустом рябины, холмик. Сели на лавочку рядом, подобрав ноги.

— Не дождался отец-то этой поры, — проговорила Анна Анисимовна дрожащим голосом. — Жил бы он ишо, сидел бы за столом с тобой рядышком, порадовался бы, что сын дохтуром стал, кабы не та молния проклятая…

— Не надо, мама… Нет отца, и с этим невозможно не мириться, хотя порою и очень тяжело…

Степан закурил сигарету и задумчиво посмотрел на деревянную тумбу.

— Может, заказать мраморную плиту на могилу? — спросил после короткого молчания. — В Москве очень хорошо плиты эти делают. Буквы печатные выбивают и золотой краской их обводят. Сотни лет могут простоять…

О том, что и старожилам-то Москвы даже за солидные деньги почти невозможно приобрести упомянутую плиту, Степан промолчал. А может, он о тех трудностях и не знал. Да если бы даже продавали плиты свободно и по умеренной цене, и тогда Степан вряд ли решился бы везти надгробье почти за полторы тысячи километров в деревню. Не решился бы и потому, что марьяновцы весьма прохладно отнеслись бы к его затее. Ведь люди больше завидуют не тому, что красуется на кладбище… «Лучше за те деньги избу бы поправили», — сказали бы односельчане.

Степан все это, конечно, прекрасно понимал. И заговорил он о мраморной плите, скорее всего, желая хоть немного утешить мать перед отъездом.

Это ему удалось. Анна Анисимовна, глядя на озабоченное лицо сына, в его грустные глаза, растроганно сказала:

— Дай бог тебе, Степка, счастья, почитаешь ты нас. Не то что другие, марьяновские. Мишка-то Пермяков, который вместе с тобой в школу бегал, в райцентре за двадцать верст только живет, и то в родительский дом месяцами глаз не кажет. Мать его, Анфиса, на печке хворая лежит, водой суседки ее поят…

Анна Анисимовна зашевелилась на лавочке, устраиваясь поудобнее, развязала концы черного головного платка. С бисеринками пота на широком, перечеркнутом нитяными морщинками лбу, она показалась Степану проще и домовитее.

— А плитку ту, Степка, ты не вози, — сказала неторопливо, рассудительно. — Не надобна она твоему отцу. Хоть золотом чистым всю могилку обложь, он уж не встанет. Не вози, не мучься, ему и эдак покойно.

Посидели молча, глядя на соседние могилы.

— Под тем вона, — показала Анна Анисимовна рукой на осевший, с полуразвалившимся забором холмик, — Кузьма Никанорыч Маракасов покоится, который в войну в Марьяновке полевым объездчиком робил. Уж какой злыдень был, прости господи, житья никому не давал. За горсть ржаных колосков голодных баб с милицией в суд отправлял. А сам попользовался колхозным! Трезвый редко бывал, а сыновья у его на улицу с шанежками да блинами выбегали. Ходила я как-то раз к его жене занять стаканчик муки. Из картошки тертой хлебец я тогда пекла, без муки-то он разваливался. Не дала, в решето с рыжей крупой показала. Последнюю, дескать, высеяла. А мука-то, приметила я, в большущем мешке под столом у их стояла. Поел и попил Кузьма до отрыжки, думал, видать, на века вечные на свет белый заявился. Только бог-то его скоро прибрал, до пятидесяти не дожил. Помер опять же с форсом — в костюмчике новеньком, на атласном одеяле. Наказывал перед тем, чтобы вся деревня его хоронила. Только охотников идти за его гробом вовсе было мало…

Анна Анисимовна поведала сыну эту историю незлобно, даже с каким-то конфузливым выражением лица, будто она отчасти тоже были повинна в том, что Кузьма Никанорович так беспутно жил на свете.

Вздохнула Анна Анисимовна, сложила руки на коленях и уже другим голосом, робким, просительным, сказала:

— Ты бы перебрался поближе сюда, на станцию али в райцентр, в Медвянку, а? Больницы и здеся хорошие, дохтура им, чай, шибко надобны. Женился бы тута, я за внучатами бы присматривала. А то больно уж далеко до Москвы…

— Сутки — на поезде, два с половиной часа — на самолете из областного центра, — улыбнулся Степан. — Какая же это даль?

Анна Анисимовна не нашлась, что ответить, помолчала и осторожно спросила:

— Настасью-то в Москву заберешь?

Степан отвел в сторону глаза:

— Пока некуда. В общежитии женатых не держат.

Потом, задумчиво глядя вдаль, на вершины кладбищенских тополей, негромко сказал:

— Учиться дальше я хочу, мама. В ординатуру приглашают.

Хотя Анна Анисимовна и не поняла, что это за место — ординатура — и почему Степану нужно непременно идти в нее, но желание сына продолжать учебу обрадовало ее. Она быстро-быстро закивала, завязывая платок.

— Сон я сёдня ночью видела: на высокой горе ты стоял в белой рубашке, а внизу река большущая и чистая текла… К добру это. Даст бог, знатным человеком станешь, вся Москва про тебя зачнет говорить. Живи, живи тама, учись. И жениться ишо не торопись, успеешь хомут на шею надеть…

Тихо и безветренно было на кладбище. Замерли над бесчисленными могилами тонконогие березы, рябины… И только грачи, тучей обложившие раскидистые тополя, горланили наперебой. Слушая этот неустанный, зовущий к жизни грай, глядя на тени деревьев на освещенном солнцем разнотравье, невыносимо было думать о мертвых.