Чтение онлайн

Какое счастье! Мы у нашей подруги Лены Виноградовой — вдвоем. Почему-то было тревожно, грустно, как будто уже есть что-то, а мы этого еще не знаем.

(Эти мои неясные предчувствия в свое время оправдались.)

(Вырваны почему-то страницы.)

Сдача «Пушкина». [21] Наконец-то. Слезы после спектакля.

Песенное счастье. Как в весну и впервые.

Прибыли поздравления и чьи-то стихи.

Зачем не смотришь величаво? Пусть ты издергана толпой, Пусть норовят в святой покой, Не забывай свое начало! Тебе к лицу и смех, и строгость, И снисходительность забав… Я не имею столько прав Судить, что значит твоя кротость… В глазах, в тревожном содержанье, Чужой тебе переполох: Сор из избы, кадрили блох, Тупой топор слепого ржанья. Круг долгой, долгой околесицы, Сочувствуют, как в гроб ведут И кавалеры — не редут! — Иерархия, расчеты, лестница… Зачем не смотришь величаво Поверх беды, обид и лет? Поверь, подобной в мире нет, — Ты — продолженье, ты — начало.

Показываю стихотворение Лёне.

Я: —Ты?

Л.: — Нет.

— Нет?

— Нет.

Пили с З. всю ночь. Много говорили о Лёне.

— Я заболела письмом. Я о стихотворении.

— Ну, болей дальше.

Реагирует так, как будто действительно не его стихи, — раздражается и нервничает. А если не его, то чьи?

И шел снег, хоть и весна. Какая печаль… Печаль… Зачем столько «не то». Может быть, я уже и жить — без — не могу?

Я: — Я поняла, что оно не твое, потому что оно мне не дорого. Я его уже забыла.

Все равно — не то.

Как быть завтра?

Червоточило все то же. Может, все из-за болезни? Не было у меня сил любить. Не поняла его слов — «ты победила меня».

Л.: — Подожди еще немного, потерпи. Дай встать на ноги. Все будет твое.

Клялся в безграничной любви.

— Буду любить тебя всю жизнь. Это проверено годом. Без тебя нет жизни.

Звонок Вари (Машиной домработницы): «Береги Лёньку. Его так жалко».

Захотелось в Пушкинский музей — наглядеться на импрессионистов, броситься в кувшинки.

Л.: — Надоело прятаться. Хочется открыто.

Была сдача спектакля «Товарищ, верь!». Обсуждение. Радость быть рядом. Когда я выхожу из «возка», и ты подаешь мне руку, я ощущаю себя птицей с огромным сердцем и поющей Душой — счастливое парение.

Злой.

— Ты больна?

— Да. А ты как себя чувствуешь?

— Прекрасно. Я вообще здоров, как бык

(Вышел злой.)

(Через паузу.)

Л.: — Мне нужно с тобой поговорить. У тебя есть немного времени? Много не отниму. Удели, пожалуйста.

Я: — Хорошо. А что случилось?

— Нужно поговорить. Накопилось. Нужно сказать кое-что.

— Пожалуйста, только не пугай.

— Да тебя ничто не может испугать.

Жонглирую хрустальными сосудами. Чаще вспоминать такие слова, как «беречь».

Неужели?.. Неужели возможно?! И как страшно не давать тебе жизни, милый. Ты мог бы быть очень красивым и очень умным и увидеть мир!

Ты знаешь, как вкусно пахнет сено! И как., и никогда не понятно, грусть это или радость…

…А еще, маленький, можно бегать по горам где-нибудь там, где дикие тюльпаны… это далеко… Если сорвать, они могут погибнуть, и мы их трогать лучше не будем. А еще бывают слезы и бывает горько… Когда обижают собаку, она плачет, и лошади плачут. И вот еще: если посмотришь на солнце сквозь ладошку, увидишь красные полоски между пальчиками. Можно научиться этому радоваться…

…Жить!

Я у Т. Лукьяновой, [22] т. е. у Таниной бабушки. Хожу к ней гадать. Она — моя старенькая подруга, бросает карты. Опять и опять — одна моя карта у Лёни.

Не имеешь права при мне уйти освистанным. Не имеешь права, потому что я тебя люблю.

Если даже «нет», то веду себя определенно, как будто нас уже двое. У Галки Орловой [23] месяц назад при гадании получилась «белая мышь». Появилось множество раздражителей внешних.

Подозрения… стало плохо в лифте. З. выволок меня на площадку. Очнулась, — не вспомнила, как случилась дурнота. Посинела до черноты. Приехала Марья, отвезла в «Цеткин». [24] Оттуда — в Склифосовского. Долго нет З. с зубной щеткой и мылом.

Премьера без меня. Звонила в театр, там свой гудеж, свои заботы, своя любимая возня. Премьера! А я вся в белом, дрожащая до театра. Завтра Машка обещала рандеву. Ну что ж, отоспимся. Пусть отдохнут без меня.

Что за радость видеть в больнице друзей. Пришла Машка, и жизнь стала веселей. Покурили, поговорили, — как будто год не виделись. Читать нечего. Тоска. Заяц не оставил Тендрякова, — пожалел. Любимый [25] беспокоится. Написала на маленьком клочке: «Мой последний спектакль „Товарищ, верь!“, — помнишь? Это от нездоровья, была неправа. Не волнуйся, все будет хорошо. Жизнь прекрасна! А вообще — тоскливо и хочется видеть тебя. Целую нежно…

Это я.

Родненький, не волнуйся».

Операция. Сейчас бы натянуть джинсы. В палате — я, Мальвина, Галя (красивая) Потолоко-ва, Таня в очках и с кашлем.

Отпустили. Не умею побежать. Солнце криком. Ласковая травка колется в глаза, а я удираю из Москвы, я еще нужна ей, но другая, — здоровая. Бегу от себя — к себе. Ну, вот и здравствуй, Жизнь! Здравствуй!

В глазах Любимова слишком уж нескрываемая претензия, заставляет чувствовать себя виноватой. Почему? Хотела поздравить с днем рождения театра, открыла было рот, — отвернулся: «Да, забыл всех поздравить…» Понять его отношение ко мне невозможно. Да и не нужно, — Бог с ним! Считает меня дезертиром.