Чтение онлайн

– Идем вниз, я приготовлю тебе чашечку чая. Идем, дорогая.

Уже в дверях, тетя Сью обернулась ко мне.

– А, можно, я возьму его ненадолго, – спросила она.

– Конечно, – ответил я, – оно ведь ваше.

Я протянул ей лист, все еще борясь с дрожью. Она взяла его, разгладила и они исчезли на лестнице.

***

В ту ночь я никак не мог уснуть. Укутавшись в одеяло, я сидел на первом этаже в гостиной. Мне казалось, что сегодня я обрел какое-то знание. Сегодня жизнь преподала мне важный урок. Надо было лишь понять, в чем была его важность. Я чувствовал, что это знание не откроется мне до конца, пока я не сделаю еще один шаг ему на встречу. Оставалось что-то, что не давалось мне на этом диване и в этих стенах, что-то, что было в мамином взгляде. Она не видела того, что смогла увидеть ее подруга. Да и я не видел этого. Все изменилось, и с этим надо было что-то делать. Я сидел так всю ночь и вслушивался в тишину, в свои мысли, напрягая слух, я пытался понять себя.

К утру у меня все же получилось разобрать шепот тех самых мыслей. В один момент я осознал, что в минуту, когда та женщина протянула мне руку, ко мне пришло ощущение наполненности. Именно в тот момент у меня появилась цель, которую я не вправе был игнорировать и упускать. Конечно! И если я упущу это, я упущу все.

Я встал и сбросил одеяло на пол.

Итак, из меня наружу рвутся сотни историй. И что? Что мне нужно? Надо перечислить, надо запомнить, надо записать. Надо приоткрыть для них дверь. Надо прожить. Что же там было, что мне нужно? Талант, желание, опыт. Талант, желание, опыт. Талант, желание, опыт.

Мне нужно было идти. Далеко, дальше, чем можно себе представить. Дальше, за пределы дома, городского водоканала, города. И искать… последний ключ к познанию – опыт. И беречь, не разбазаривать, стоять и охранять цербером два имеющихся.

Пора было выходить. Сейчас же.

3

Я писал каждую свободную минуту. Образы людей, мест, событий приходили ко мне каждый день, оставалось только открыть им дверь. Порой они не отпускали меня неделями, удерживая перед собой, заманивая своими историями. Слова становились для меня не чем-то манящим, игриво подмигивающим, а чем-то, с чем я уже давно дружу. Они были мне знакомы, как и я был знаком им. Чернила стали мне наркотиком, без которого я не мог прожить. День казался бессмысленно прожитым, если я не писал.

Закончив последний год школы и объяснившись с родными, выдержав их непонимающий взгляд, я собрал вещи, прыгнул на автобус и пустился в путь. Я переехал жить в Нью-Йорк, в город, где, как мне казалось, я мог быть свободным и творить столько, сколько душе заблагорассудится. За каждым углом, в каждом прохожем я видел поэта, художника, вольнодумца. Стиль, образ этого города впился так крепко мне в душу, что я уже не мог представить себе места лучше. И мне как никогда хотелось писать.

Я снял комнату в старом обшарпанном доме. Рента была меньше, чем где-либо, и для начинающего писателя, только закончившего школу, это было идеальным вариантом. Эту дыру в спальном районе я делил с одним пареньком, который жил тут уже пару месяцев. Его же самого я видел редко, что было приятным бонусом к крысам. Он промышлял, как я понял, чем-то незаконным, поэтому нередко мог пропасть на несколько дней. О лучшем и мечтать было нельзя.

В те годы меня накрыло плотным покрывалом кризиса. Найти работу было невероятно сложно. Я ни черта не умел и столько же не знал. И все же мне «посчастливилось» устроиться дворником сразу в несколько мелких магазинчиков, чьи хозяева вскладчину оплачивали мой труд. Деньги были небольшие, но на бумагу, карандаши и почтовые марки хватало. Не представляю, сколько в год издательства платят за почту, но на мне они должны были разориться. Отказы я получал пачками, и такими же пачками я рассылал свои новые рассказы на следующий день. Они кружили по всему Нью-Йорку и далеко за его пределами, не останавливаясь и на день.

Каждое письмо от издательства я открывал с участившимся пульсом, мои руки дрожали в нетерпении, значит, кто-то прочел, оценил и ответил. И это может быть тот самый шанс, которого я так долго ждал. Но стоило прочесть первую строку, как все становилось понятно… знакомо. Сложив, не представляя зачем, очередной отказ в стол, я не отчаивался, а, выругавшись, снова принимался за работу. Я должен был покорить эту вершину, это бетонно-кирпичное здание издательства, с его окнами на центральный парк или куда они там выходили… Я представлял себя в каком-то роде альпинистом, который взбирается вверх, не смотря на хреновую погоду и летящие сверху камни. Моя хватка была крепка, как и воля.

Я верил в одно – люди, работающие в издательстве, не могут быть идиотами. По крайней мере в мое время они таковыми не были. В мое время писатели учили их быть мечтателями. И они становились ими. Они были звездами, они были спутниками и наставниками в мире. Они были каплей разума для сотен обезумевших писателей. Я верил в то, что тот молодой ассистент редактора, а может быть и сам редактор, прочитав мой рассказ, написал слова сожаления не просто так. Я верил, что он ждет момента, когда я пересеку этот чертов порог, этот чертов выступ и сражу его наповал. Я верил в то, что он сам жаждет этого. И его отказ – это наставление: «Пиши, пиши, пиши! Черт тебя дери, Чарли! Ну же! Пиши! Не сдавайся, ты уже почти вырвался! Осталось немного, совсем чуть-чуть…» Я в это верил. Но издательский бизнес все-таки бизнес. И вместо мечтателя мне мог попасться просто на просто кретин.

Я наблюдал за тем, как многие из моих знакомых вырывались вперед, выстраивали лестницу и поднимались, добивались признания в своей области. Я завидовал им белой завистью. Во мне не было злобы или ненависти. Я вел себя и смотрел на многое проще. Я сам был проще. Я слушал их рассказы о том, как много они работали, и как непросто было добиться того, чего они добились. И я тоже работал много и упорно, но… Пф! Ничего. Удача обходила меня стороной. А она наравне с упорством и трудолюбием выстраивает те самые успехи, о которых разглагольствовали они. Некоторым же хватало и одной только удачи без первого и второго. Черт бы их побрал… Я же был трудоголиком, но трудоголиком в той сфере, где тяжело было заставить услышать тебя даже самого ушастого парня. Я завидовал музыкантам, черт, они могли исполнить песню в клубе и быть замеченными, а куда же было сунуться мне? Может и существовали похожие места для писателей, но, видимо, я был слишком ленив и где-то даже горд, чтобы выискать их и попытаться влиться в компанию «своих». Многие ночи я проводил в глубоких думах о будущем, о настоящем. Я начал напоминать себе тот слой людей, который ежедневно сидя на кухне, устраивал полигон для разгоряченных обсуждений-ссор, как им дальше жить и что делать вместо того, чтобы что-то делать. Я становился себе противен.

Мало было просто писать, надо было продавать себя. А этого я не умел. Поэтому и сидел в глубокой яме, отмораживая жопу на холодной мели.

Неудачи стали сыпаться на мою голову одна за другой. Голоса персонажей становились тише, а цены на еду и жилье – выше, и на почту больше не хватало. Я бегал по издательствам на своих двоих и стал пропускать работу. После недели предупреждений меня выперли с места дворника. Владельцы магазинов решили, что расчистить заваленную снегом дорожку может и другой бестолковый писатель. И когда у меня все было более чем плохо, я начал замечать, что у моего соседа, наоборот, все шло как можно лучше. У него всегда было чем поживиться. Он переоделся в хороший костюм, сшитый на заказ. И у него всегда хватало на выпивку и девушек.

Ну а у меня денег не было даже на бумагу.

В один из вечеров, после работы над очередным рассказом, я застал Майка дома. Он стоял у окна, опершись на раму, одной рукой придерживая занавеску, выглядывая что-то на улице. В тот вечер я ощущал себя полным ничтожеством – мое обычное состояние на тот период. Я больше не чувствовал героев, я больше не сочувствовал героям. Мне было плевать. Я писал на автомате, пытаясь отвлечься, пытаясь словить тот кайф, который испытывал когда-то. Но его не было, не было больше ничего, черт бы его побрал. Не было меня, не было денег, не было будущего. Встреть я Гогена 4 лет 50 назад в подобную минуту, он бы плюнул мне в лицо, а скорее, прошел бы мимо, что еще хуже. Где-то под коркой истинного художника, отрицающего все и вся помимо момента процесса искусства, в нем бы проявилась капля отвращения. И я бы понял его душой, душой, которая заражена лицемерием. Но я не был им или кем-то еще, я был Чарльзом О'Фентоном. Чарльзом, которому нужна была похвала, пусть даже стороннего слушателя. Одобрение. Пара слов не своего голоса в кожано-костяной коробке моего мозга. Мне требовалась маленькая победа, что зарядила бы меня на 100% на годы вперед. Но ничего этого не было, и я был раздавлен.

В таком состоянии я застал Майка. Я сухо поздоровался, завалился в кресло и закурил, продолжая наблюдать за ним, пока он наблюдал за кем-то в окно. Парень он был худощавый, с бегающими глазами то влево, то вправо и снова влево и вправо. Туда-сюда, не прекращая. Была ли это какая-то болезнь, не знаю, смелости спросить я так и не набрался. Еще у него была странная привычка наклоняться к собеседнику максимально близко. Я полагал, что это профессиональное. Видимо по работе ему частенько приходилось шептаться и секретничать. Мне это не нравилось, потому что от него вечно пахло перегаром и чем-то кислым. А голос его становился похожим на шипение змеи.