Чтение онлайн

Для начала я взял тему «Бесплатный транспорт в СССР». Сколько расчетов и диаграмм сделал я, чтобы доказать, что затраты на билетерш, полуавтоматические кассы, печатание билетов и так далее и тому подобное делают транспорт нерентабельным и гораздо более разумен налог на транспорт! Профессор прочитал мою работу и сказал, что у меня хорошо подвешен язык, но налог на транспорт в СССР никогда не буден введен, по крайней мере для того, чтобы сделать его бесплатным. Как же он был дальновиден!

Потом я взялся за студенческие стипендии. Точными выкладками я подкреплял собственный опыт, свидетельствовавший о том, что двадцать восемь рублей — сумма катастрофически малая для студента. Уложившись в тридцать страниц, я дрожащими руками вручил свой реферат профессору Капустину.

На следующий день он вызвал меня и похвалил за хорошую работу, заметив, что отдельные мои выкладки войдут в разработки НИИ и на мой реферат будет ссылка. После чего предложил положить мой реферат в основу моей дипломной работы, озаглавив ее так: «Социальное происхождение и материальное обеспечение студентов СССР». Он попросил подумать, на материале каких вузов страны я буду писать эту работу. А на прощанье заметил, что мой диплом имеет шанс плавно перерасти в диссертацию.

Я долго не раздумывал: МГУ, МВТУ, Плехановский и Первый медицинский. Профессор одобрил мой выбор и оформил соответствующие бумаги в эти институты для моего допуска к личным делам студентов, архивным материалам и экономическим документам этих вузов.

Когда вспоминаю сейчас, что через мои руки прошло порядка тридцати тысяч студенческих личных дел, из которых я обезличенно выписывал данные для дипломной работы, то мне самому с трудом верится, что я это сделал. И я немного горжусь тем, что отчасти благодаря моим реферату и диплому студенческие стипендии были пересмотрены и дифференцированы: старшекурсники стали получать гораздо больше, чем студенты первого-второго курсов…

Более всего меня поразили в этих вузах сведения о национальности и о социальном составе студентов в процентном отношении. К примеру: на мехмате и физическом факультете МГУ — до восьмидесяти процентов студентов — евреи. А всего в университете полтора процента выходцев из крестьянских семей, около десяти процентов из семей рабочих, а остальные — из семей интеллигентов… Наверное, именно поэтому на моей дипломной работе стоял гриф: «Для служебного пользования»…

Так что мы, студенты шестидесятых, все успевали и не думали о наркотиках и пьянстве, как современная молодежь, почти поголовно увлекающаяся всякими там «крэками» и «экстази», опускаясь все ниже и деградируя все больше…

Мы не были пай-мальчиками. Однажды довелось вместе с моей подругой, дочерью высокопоставленных родителей, побывать в огромной, комнат в восемь, квартире одного бывшего министра, в которой его отпрыски, воспользовавшись тем, что родители уехали на пару лет работать за границу, устроили настоящий притон. Уже на ее пороге нам сунули по таблетке ЛСД и не отстали, пока мы их не приняли (естественно, я изобразил, что принял). В каждой комнате этой внушительной квартиры что-нибудь да происходило: в одной лежали переплетенные в экстазе голые тела, в другой кто-то кайфовал в одиночку, в третьей полным ходом шел сеанс бурного группового секса…

Мне, как «трезвому среди пьяных», стало немного противно, и я ушел, утащив и свою подругу. Потом я решил попробовать, что собой представляет ЛСД. Пригласил трех приятелей-борцов, все честно рассказал им и попросил, в случае чего, вязать меня. После принял таблетку. Через некоторое время мне показалось, что меня хотят убить, я стал прятаться, мечась по всему общежитию в поисках убежища. Когда я пришел в чувство, то с удивлением обнаружил себя сидящем на шифоньере!

Вы знаете, потом я пытался в нормальном состоянии забраться на него, но мне так и не удалось…

Ребята мне рассказали, что с момента приема таблетки я был совершенно спокоен минут двадцать пять, после чего начал с подозрением вертеть головой по сторонам, а незадолго до того, как очнулся, неожиданно бросился к шифоньеру и буквально взлетел на него. Причем проделал это так стремительно, что они не успели ничего предпринять.

После такой реакции, естественно, я больше никогда ЛСД не принимал…

Мне кажется, у моего поколения в молодости были цели, стремления к чему-то возвышенному, наконец, вера! А что у нынешнего поколения молодых? Ни идеалов, ни устремлений, не говоря о том, что власти столько раз их обманывали, что и верить-то в любые лозунги расхотелось. Боюсь, потребуется очень много лет, прежде чем у людей России появится доверие к своим правителям…

Вскоре после памятной Пицунды я познакомился с удивительной девушкой из Армении. Иветта Харазян приехала в Москву на ускоренный полугодовой курс японского языка. Ее отец был министром электронной промышленности Армении, и потому ее судьба была запрограммирована на процветание и успех. Она уже имела высшее техническое образование, а изучать японский приехала для того, чтобы работать на международной выставке в Осаке.

Какие божественные манты она готовила — пальчики оближешь! Мы настолько увлеклись друг другом, что почти каждый день проводили вместе. По странному совпадению, именно в это время на Калининском проспекте открылось кафе «Ивушка», и мы, конечно же, присутствовали на его открытии. Казалось, все идет к свадьбе. Но… У меня создалось впечатление, что дальнейшая моя жизнь от меня уже никак не зависит: все уже спланировано. Съездив в Ереван, Иветта рассказала обо мне родителям, и отец решил сделать любимой дочери подарок к свадьбе: я ехал вместе с ней в Осаку, а по возвращении занимал важную должность в его аппарате. Причем Иветта преподнесла все это, я верю, из самых чистых побуждений, не как возможный вариант, а как готовое решение. Но меня почему-то это вовсе не обрадовало, а напротив, вызвало негативное чувство. И… я испугался таких радужных перспектив…

Очень надеюсь, что у тебя, Ивушка, все хорошо сложилось в жизни и ты не держишь зла на парня, который тебя любил и отказался не от тебя, а от распланированной и предсказанной судьбы…

В шестьдесят седьмом году я завоевал право представлять студентов Советского Союза на Универсиаде в Софии. Мне понравилась Болгария, понравился и добросердечный, гостеприимный народ, и уютный зеленый город.

Настроение и боевой дух были на самом высоком уровне, и я не только занял призовое место в десятиборье, но и выполнил норму мастера спорта СССР. Кроме того, я бежал последний этап в нашей команде в эстафете четыре по сто метров и был первым на финише.

Вполне возможно, что источником вдохновения всех моих успехов послужила очень симпатичная стройная болгарка, с которой я познакомился перед самыми соревнованиями во время первой тренировки.

Я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, заметив девушку, сначала подумал, что интерес проявляется не ко мне, а к Макарову, русскому Ален Делону. Однако незнакомка откровенно указала на меня пальцем и попросила подойти. Я подошел, и мы познакомились. Звали ее Павлина, она училась на четвертом курсе Инженерно-строительного института.

Ее шарм и обаяние покорили меня буквально с первых минут, и я в нее втрескался по самые уши. А когда я услышал, что и она ко мне неравнодушна, то захотелось кричать от радости на весь стадион, на всю Софию, а может, и на всю Вселенную. Единственное, что смущало меня: почему Павлина обратила внимание на такого простого парня, как я, когда рядом был писаный красавец Валера Макаров? Этот вопрос меня так сильно мучил, что я не вытерпел и прямо спросил ее об этом.

Опущу ее чудовищный акцент и изложу ответ литературным русским языком. Впрочем, как и все наши дальнейшие беседы, — ведь я болгарского совсем тогда не знал.

— Посмотри вокруг, Виктор! — сказала она, когда мы шли по улицам Софии.

— Конкретно на болгарских мужчин.

— И что? — не понял я.

— Такие, как Валера, встречаются у нас на каждом шагу, а таких, как ты, нет вообще! — на полном серьезе произнесла она.

Действительно, почти все болгары — брюнеты, зачастую с очень красивыми, в нашем понимании, тонкими чертами лица: очевидно, турецкое иго оставило о себе память на долгие поколения. А блондины в Болгарии почти не попадаются, да и сложен в то время я был очень даже неплохо. Мы почти все свободное время проводили вместе. Оказалось, мы любим песни Тома Джонса, особенно «Дилайлу», именно эта песня стала как бы гимном нашей любви.