Чтение онлайн

…Впрочем, пока об этом не хотелось думать… Перед самой встречей Нового, 7842 года — Гинд Янар наконец смог приобрести для интерната телевизор, да ещё с возможностью приёма из Фхлавиорма — правда, сразу предупредив, что почти нелегально, телевизор придётся скрывать в спальне даже от других учителей, и сам. приём не прямо от чхаино-тмефанхской кабельной сети, а через антенну с ретранслятора на острове Барьерном будет не вполне уверенным — но всё же, после стольких лет перерыва, это была прямая телепередача из Чхаино-Тмефанхии, и какая — новогодняя!.. И вот они, все вместе собравшись в спальне, ещё под вечер по времени каймирского часового пояса, смотрели традиционный документальный фильм о важнейших событиях уходящего года — лишь теперь узнавая о том, что, оказывается, в какой-то лаборатории (названия не расслышали из-за помех) в Чхаино-Тмефанхии уже получены атомные ядра с зарядовыми числами 95 и 96; об успешной расшифровке каких-то генов… (вновь помехи!) — учёным с лоруанским именам Ларакадо Тинилирау (и Джантар вспомнил, что где-то слышал это имя, хотя не смог вспомнить, где и в какой связи); о строящемся в бывшей горной шахте нейтринном детекторе; разрабатываемых моделях новых летательных аппаратов; строительстве транспортных путей, промышленных предприятий, астрономических обсерваторий, исследовательских станций, в том числе на Западном континенте; и, конечно же — были тут и фрагменты той их записи, ставшей самым ярким событием уходящего года… А они, собственно, совершившие это событие, вновь смотрели эти кадры уже здесь, в интернате, и слышали в новогоднем обращении президента Чхаино-Тмефанхии Лахтанхора Махрантая так запомнившиеся слова: «…именно раскрытие тайны существования второго человечества планеты Фархелем помогло их человечеству вновь ощутить себя единой цивилизацией, задуматься о смысле своего существования и дальнейших путях своего развития…» — и сквозь пожелания новой радости и новых достижений в наступающем году не могли не думать: как мало знали о самой обстановке во внешнем мире, за стенами интерната, в котором — причастные к такой тайне и таким событиям — вынуждены были играть довольно странные роли, и снова непонятно, какие именно… И всё-таки — они встретили Новый год, как когда-то раньше: сначала по фхлавиормскому времени, а затем по своему, каймирскому — и, как раньше, увидели на экране фильм о том, чем отмечен в истории уходящий год, и саму Фхлавиормскую телебашню, и заснеженную площадь перед ней, и центр Фхлавиорма с площадью перед Домом Советов…

…Но увы, начавшийся год принёс и новые неприятности. Кто-то из учителей почти сразу донёс на Гинд Янара — и о, как оказалось, недостаточно хорошо спрятанном телевизоре, и — что он разрешил, хотя и под охраной, катание с горы по ледяному серпантину на самодельных санях из обрезков установки для актиний, причём основной упор был… что катались в летней одежде — хотя другой и не было, даже на короткую прогулку в зимний заснеженный двор выходили в плавках, что до сих пор никого не смущало, а понять требования взрослых к одежде школьников в любом случае было нелегко… Но как бы ни было, в интернат неожиданно был назначен новый директор — Инориали Флаариа, а Гинд Янар низведён до роли рядового преподавателя, но и такое положение продержалось недолго. Хотя как раз Флаариа так же заметно отличался от других учителей, как и Гинд Янар, и сразу вызвал общее доверие — но он, до недавних пор бывший преподавателем в институте, привык иметь дело с совершеннолетними учениками, и, то ли забыв о строгом делении всех детских учреждений на мужские и женские, то ли, возможно, понадеявшись на особый профиль их интерната, решил снова принять на вновь учреждённую должность учителя «основ религии» Файре Тaop… И снова только чудом удалось не затронуть вопрос, каков в «мужском» интернате статус Фиар (кстати, она и сама не знала) — но в интернат явилась очередная комиссия, и то, что выяснилось, потрясло всех: она представляла некие власти нового, уже официально существующего, региона Элбиния, точнее — «Дисоемского особого округа» в его составе! Уже одно это название могло вызвать шок — учение секты изуверов обрело статус официальной идеологии, и где — на территории, переполненной военными объектами и особо опасными производствами, причём территории — каймирской! А тут ещё оказалось — в этом новом регионе… и всякая экстрасенсорика, тем более, приём экстрасенсов на какие-то специальные должности — противоречили «святейшей верe в Великого Элбэ», и вместо этого вскоре должны были вновь начаться занятия по истории, культуре и религии уже элбинской секты!.. Историческим предтечей которой (как с немалым удивлением услышал тогда Джантар) по какой-то новой версии являлся тот самый бежавший от императорских притеснений во Внутреннюю Лоруану «вольный люд» — чьё «свободолюбие», однако, не помешало последующему превращению в едва ли не наихудших за всю историю Фархелема пиратов (от которых, в свою очередь, и пришлось бежать Ратоне — ничего, правда, о самой элбинской вере у этих пиратов не помнившему), а затем — как ни странно, в довольно благочестивое особое военно-морское сословие той же империи, официально веровавшее в Вагрира Четырежды Явившегося, как считалось до сих пор… И вот теперь Внутренняя Лоруана вместе с отделённым от неё морем Тисаюмским особым округом Каймира — составляли новый регион Элбинию с центром в Гаталаяри, чью историю, культуру и религию должны были отныне преподавать здесь монахи той секты! О каком-то же особом профиле интерната и особой одарённости учеников — в этой связи и не вспомнили…

И даже опомниться им не дали — перемены начались сразу же. Назавтра в интернате не появились не только Гинд Янар, но и Флаариа, сменённый уже третьим по счёту директором по фамилии Бигарз. Остальные учителя, впрочем, остались прежними — однако новый директор немедленно стал и распоряжаться по-новому. Компьютер отобрали и куда-то увезли, от библиотеки вообще мало что осталось и доступ в неё был затруднён до крайности, прежнюю форму одежды учеников лишь чудом удалось отстоять благодаря аллергии Ратоны — а вскоре было объявлено, что министерство образования разрешило телесные наказания даже в интернатах для одарённых, и солдаты охраны стали врываться в спальню в любое время дня и ночи в поисках «нарушений внутреннего распорядка», за которые можно их применить — ни разу не найдя, однако, реального повода… А затем на возобновившиеся седьмые уроки — стали приходить попеременно два монаха в грубых, будто рогожных рясах и головных уборах, странно напоминающих форменные офицерские. Причём, чтобы монахи не видели обнажённых тел учеников, в классе был установлен деревянный барьер примерно на уровне шеи сидящего человека — а затем и парты были переделаны, чтобы учеников можно было запирать, как в капканах. И однажды — едва не забыли запертыми на всю ночь… Правда, монахов оскорбляло и то, что ученика нельзя было заставить встать в любой момент урока — но не сами же ученики это придумали. И вот так — приходилось узнавать новое положение дел там, снаружи…

…Итак, хотя большая часть Каймира оставалась в составе региона Уиртэклэдия с её традиционной версией культа Вагрира — меньшая, переполненная конгломератом пришлого населения со всей Лоруаны, которое здесь особенно преобладало числом над коренным, стала частью Элбинии, руководимой некой «церковью святейшей веры Великого Элбэ» во главе с уже 22-м патриархом по имени Дробис Грэбот (чьё имя, кстати… вызвало в памяти Джантара — некую скандально известную на религиозной почве личность по имени Дурбиси Гирботи! Возможно — о нём и шла речь?)… А 22-м — потому, что… сам «Святой Канон Элбэ», оказывается, был обретён ещё 525 лет назад — так что удивительно, как до сих пор об этой секте никто не знал! А впрочем, похоже, и не секте — нации?..

Ведь откуда-то вдруг взялись и литературная норма, и правописание особого лоруанского диалекта, ставшего отныне элбинским языком, который надлежало освоить и самим учителям — пока же они продолжали преподавать историю и культуру неведомой прежде нации на обычном лоруанском, порой сами путаясь в совершенно незнакомом предмете. Но куда им было деваться — если интернат неожиданно оказался на территории этой новой, так внезапно обретшей свою полутысячелетнюю историю и свою автономию, нации? И снова — связывавшая всех тайна не позволяла пытаться объяснять учителям, сколь это вообще похоже на бред. Ведь на самом Каймире ни о какой подобной нации (да ещё коренной, сформировавшейся здесь же) за все эти полтысячелетия никто точно не слышал….

…Два месяца пролетели в этом бреду. Тупо, механически запоминалась история полудикой пиратской шайки, грабившей торговые суда, а теперь вдруг ставшей предтечей элбинского войска — и ещё каких-то благочестивых общинников, отдававших в это «доблестное» войско своих сыновей; отшельников, принимавших муки за отказ поклоняться чужим идолам; беглых каторжников, ставших вдруг кроткими постниками при виде явления какой-то «стрелы небесной»; и прочих, мало похожих одна на другую, групп местного и пришлого населения, якобы осознавших себя впоследствии единой элбинской сектой-нацией — но странно, что как раз о нвеклало-дмугильцах в этой связи будто нигде не упоминалось, да и сам Алаофско-Горский монастырь становился уже неким «окраинным» центром, центром «в изгнании», подлинным центром этой веры, оказывается, издревле был Гаталаяри… Преподавание же самой религии — монахи начали не с сотворения и устройства мира, как ожидая Джантар, а почему-то с моральных поучений — и какой дикой и ужасной оказалась эта мораль в сравнении даже со многим, что пришлось изучать прежде…

Множеством всевозможных притч о страшных карах едва ли не за любые естественные человеческие желания, стремления и даже вопросы — в человеке словно убивалась уверенность в себе, своих силах, возможности что-то понять своим умом — и как правило, на примерах детей и молодёжи, а из уст карающих взрослых изрекалась «высшая истина», суть которой сводилась к тому, что нельзя желать больше, чем имеешь, и хотеть знать больше, чем «положено». Поражала и абсурдность сюжетов — кто бы ни сунул провод в розетку, или лишь «вошёл тайком в спальню родителей», или даже, «найдя на поле битвы отдельное мужское достоинство, что там лежало, понёс его домой» (попробуй пойми!) — всех их непременно поражал гром… И такие постоянные напоминания о грехах человека и его слабости перед какой-то таинственной мощью, которую в любом случае надлежало считать мощью Создателя и слепо ей покоряться — чередовались с напоминаниями, что за связь с нечистой силой человек несёт ответственность сам и только сам, но и не предлагалось никаких критериев, как отличить одни явления от других — более того, всякое сомнение в благости и праведности любой таинственной сущности, явившейся человеку по любому поводу, уже было равнозначно святотатству. Напоминалось о необходимости быть кротким и благочестивым, покорно принимать любые удары судьбы, откуда бы ни исходили, отвращаться от всевозможных «излишеств» и «утех» этой жизни как чего-то низкого и греховного, но о том — во имя чего, каких таких «высших благ» и «высших радостей», что представляли собой они, обещанные человеку за отказ от всего «низшего» — не следовало даже задумываться, ведь подобный вопрос был опять-таки признаком ограниченности ума… То есть — человеку попросту надлежало без рассуждений быть благодарным непонятно кому за то, что тот якобы осудил его на унылое безрадостное существование, и сам любит не больше, чем игрушку, которую, если надоест, можно, сломать и выбросить. Нельзя было иметь вовсе никаких стремлений, желаний, планов, надежд — пусть даже потаённых, для одного себя, и в этом случае они неминуемо содержали греховные соблазны — как впрочем, и едва ли не всё личное, всё, что составляло саму человеческую индивидуальность, фактическая потеря которой, «очищение» от самого себя, провозглашалась единственно возможной, высшей и конечной целью, любые же другие пути восхождения к совершенству решительно отвергались как ложные и уводящие душу по пути всё тех же «соблазнов» к какой-то катастрофе. Особо провозглашалась покорность всякому, даже самому ничтожному начальству в плотном, телесном мире — от самого же начальства и покорности кому бы то ни было ожидать не следовало, и вообще все претензии человек должен был предъявлять лишь к себе, не ожидая ниоткуда ни помощи, ни понимания, ни сочувствия… В общем же и целом выхода у человеческой души по этой вере вовсе не оставалось — либо пустота и унылость лишений в этой жизни, и в награду — пустота же духовной деградации и потери всех личных духовных накоплений в какой-то иной; либо жизнь, пусть праведная, по законам и представлениям этого мира, но впоследствии — леденящий душу ужас кары в иной жизни за неотречение от благ этой… И совершенно непонятно оставалось: кого человек должен любить и почитать, кому и за что быть благодарным — если он, безысходно мучимый чувством виновности и греховности в чём угодно и страхом кары за это, по сути оказывался никем не понятой жертвой, игрушкой равно враждебных сил? То есть это была снова «тайная мудрость» тех, прежних учителей — но уже будто возведённая в превосходную степень. И снова не было понятно, что и сколь всерьёз принимали тут сами монахи — властные, самоуверенные, то и дело раздражавшиеся недостаточным почтением лично к себе, но притом ещё и будто окружённые каким-то барьером — как если бы сама их вера в «идеалы» греховности и ничтожности человека ограждала их незримой стеной, или они действительно находились под защитой неких сил, враждебных всему человеческому… И вскоре — в чём Джантар не сразу признался и себе — он снова стал ощущать то прежнее беспокойство и неуверенность, когда казалось, что за ним едва ли не буквально неусыпно наблюдают иррациональные силы, готовые предъявить — вопреки всякой человеческой логике — обвинения в любых, самых невинных здесь, в мире людей, мыслях и действиях. Например — хотя бы в ясновидении, оставшемся единственной, и то односторонней и лишь эпизодической, связью с семьями их всех после того, как был отобран компьютер… Ведь даже посещать их родственникам почему-то не разрешалось — а тут, оказывается, и надо было никого и ничего не любить в этом мире, быть безразличным ко всему и всем, чтобы ни в чём не отступить от такой веры!..

…А снаружи, за стенами интерната, действительно происходило странное. Правда, у каждого дома как будто всё было в порядке — но другое не могло не тревожить. Так, однажды он снова увидел на улицах Тисаюма подростков-лоруанцев в длинных, ниже колен, рубашках-рясах, да ещё с лоскутными мешками вместо ученических сумок; в другой раз — какие-то взрослые на виду у всех вырвали из рук подростка в такой же одежде привычную ранее сумку прямо на улице; а ещё впоследствии — в школе, явно под надзором взрослых, кого-то привязывали к перилам лестничной клетки — и там же целая ученическая группа занималась в школьной мастерской странным делом, наспех вырезая грубые дыры в каких-то одинаковых предметах, затем примеряя их как обувь… В положении детей в Лоруане — по крайней мере, Элбинии — снова что-то изменилось явно не в лучшую сторону…

…На занятиях же в интернате — вскоре наконец стала излагаться и история Вселенной в понимании элбинской секты. Впрочем, и тут фактически шли одни описания кровавых гнусностей — но представленных таким образом, что они странно «вырастали» до вселенских масштабов, будучи выведены едва ли не из актов творения мира, и всё в конечном итоге как бы неизбежно подводило мировую историю к образованию секты, поклоняющейся «Великому Элбэ» — хотя даже кем, собственно, был этот Элбэ, не удавалось понять. Никаких промежуточных иерархических уровней между человеком и Создателем эта вера не предусматривала, не было даже понятно, на каком уровне находились и ангелы самой этой веры, и боги, ангелы и демоны всех прочих религий, знакомые по прежним занятиям, и все те духи местностей, стран, народов, стихий и небесных тел, о которых издревле знали сами каймирцы — и уж тем более неясны были происхождение и положение Элбэ, перед которым «трепещут в великом страхе даже ангелы», и суть его миссии на Фархелеме, куда он будто бы «сошёл» (тоже неясно откуда) более полутысячелетия назад. Он не был ни самолично божественным воплощением или порождением кого-либо из богов или великих духов, ни каким-то верховным ангелом или пророком, ни даже демоном-богоборцем или великим магом из среды людей — его образ был словно окутан мраком, который он нёс в себе и с собой, везде и всюду лишь карая и угрожая, и не ведая ни любви, ни жалости. И совсем уже какой-то дикой и архаичной была здесь схема Мироздания — не содержавшая ни гармонии и величия непосредственно наблюдаемой людьми Вселенной, ни сколько-нибудь чёткого представления об иных планах Бытия. Вселенная сужалась до поистине первобытных представлений о ней — даже Западный континент откровенно объявлялся иллюзорным, реальным же полагалось считать лишь одно полушарие Фархелема с твёрдым небом, в толще которого располагались все видимые небесные тела. И всё это будто бы было сотворено лишь 5632 года назад — а 525 лет назад была предрешена дальнейшая участь всего такого мира и его обитателей… А вскоре на одном из уроков последовало и уточнение: именно оттуда, из своей обители по ту сторону твёрдого неба, сошёл в своё время к людям в образе Великого Элбэ сам Создатель — но сошёл как бы не весь, продолжая и оттуда наблюдать за своими же «деяниями Элбэ» в мире людей. Но что странно — тут уже эти деяния описывались как благие: целительство, поиск в горах лекарственных трав, проповеди добра и мудрости — и… кому-то даже вдруг вспомнилось, что, согласно одному из прочитанных ранее тайных и малоизвестных еретических источников, реальным прототипом был не кто иной, как… Гиял Хальбир, чьё имя в Дмугилии запомнили как Гэрбэр, а позднейшая фонетическая переделка ещё в каком-то языке превратила в «Эрбэ»! Но здесь — потом уже… к реальным, известным из истории, преследованиям Хальбира со стороны тогдашних приверженцев поклонения идолам и человеческих жертвоприношений — вдруг прибавились непонятно откуда взятые описания мук и унижений Элбэ, причём получалось, что совершенно добровольных, так как всякое слово, действе и даже мысль любого человека во все времена считались по этой вере предопределёнными Вседержителем (то есть — тем же Создателем) от самого начала времён, и следовательно, помимо его воли, ничто в такой модели Мироздания произойти попросту не могло! Объяснение же этим страданиям Вседержителя по воле Вседержителя было дано такое, что тем самым человечество получало прощение грехов, скопившихся от начала мира, и уже едва ли не превысивших его предельную «грехоёмкость» — прощение опять-таки перед ликом Вседержителя, ибо, согласно этой вере, и вовсе не было никого выше этого владыки половины планеты и небесной тверди над ней… Был, правда, как потом выяснилось, ещё какой-то «Непочтитель» — владыка «ложного мира Запада», обладающего тем свойством, что он по мере приближения человека к нему как-то постепенно «сходил на нет», и потому был практически недостижим — но и этот «владыка» был как-то исходно, от начала времён, обречён на поражение, так что прощённое человечество, казалось бы, могло не опасаться посмертного попадания за свои грехи в этот его «ложный мир» — но увы… «Прощение» было таково, что добровольно принявший на себя все человеческие грехи Элбэ получал за это (от себя же как Вседержителя) право в любой момент вернуться обратно и сокрушить всё Мироздание — ужасные сцены гибели которого с поражающими воображение подробностями живописал «Святой Канон», якобы найденный в камере смертников, где сам Элбэ провёл свою последнюю ночь перед казнью… Ангелы заливали «небесным огнём» целые страны и континенты, океаны выкипали от падающих в них звёзд, язвы и паразиты миллионами косили людей, и трупы их штабелями громоздились на улицах гибнущих городов, кровавые дожди лили с неба, и «громовые стрелы Элбэ» поражали всех осмеливающихся протестовать, а вернее — просто измученных невыносимыми тяготами людей, не понимающих, за что страдают, казалось бы, после прощения всех грехов — завершалось же всё это раскрытием «врат небесной тверди» и вознесением через них «избранников Элбэ», превращённых в ангелов и отныне непрестанно славящих Вседержителя за такое решение их судеб, а остальных ожидал всё-таки «ложный мир Запада», полный ядовитых испарений и демонов, мучающих души людей — причём… даже никакого предела во времени их пребывания там не предусматривалось, ибо на этом уже будто бы останавливались вообще всякие космические циклы! (И это — когда люди уже знали, что там, на Западе, на самом деле…) Сама же человеческая душа по этой вере — считалась возникшей как бы ниоткуда, только в самый момент рождения, но при этом — уже исходно грешной, и потому не имеющей права взывать к милости и справедливости Элбэ — и… пока что, после единственной жизни в мире людей (которая по произволу того же Элбэ могла оказываться сколь угодно трудной и тяжёлой), не могущие более ничего изменить души попросту где-то «консервировались», в ужасе ожидая суда за грехи — те самые, что как будто уже были прощены им! И само по себе такое воскрешение для суда уже следовало считать величайшим благодеянием — ведь буквально всё, по этой вере, было каким-то «одноразовым», и всё пронизывал страх утраты единственного шанса. Хотя и то непонятно было: за что судить человека, если в такой модели Мироздания ничто не свершалось без ведома Элбэ — и значит, с его же ведома в человеке и было столь греховно всё, что проистекало из его физической, эмоциональной и интеллектуальной природы, и всякий конкретный грех был также предопределён от начала мира, да и сам «ложный мир Запада» не возник бы без воли на то Элбэ? Но и ответа на это не было — лишь то и дело напоминалось, что радость жизни в мире людей отнимает какую-то долю несравненно высшей радости по ту сторону небес после «конца этого мира» — и в пример остальному их человечеству как праведники и святые приводились те, кто, однажды познакомившись с этим вероучением, и будучи потрясены его ужасом и безысходностью, шли на чудовищные жертвы и лишения, давали чудовищные обеты, уходили в леса и горы, заковывали себя в кандалы и латы, неделями не ели, не спали, не мылись, раздавали кому-то своё и не только своё имущество, ломая жизнь порой не столько себе, сколько близким — будто унижение всего человеческого в человеке и было некой высшей целью существования Вселенной. Впрочем, по этой вере и рядовому человеку, не претендующему на святость, полагалось выражать благодарность Вседержителю… ежедневной восьмикратной молитвой, которую следовало во что бы то ни стало произносить вслух в строго установленное время суток независимо от любых прочих обстоятельств, где бы ни застал человека соответствующий момент — хотя от них самих этого пока что реально не требовали… Но всё это надо было изучать как учебный предмет, выполнять и сдавать по нему какие-то задания — и при этом помнить о своей тайне, и о том, что во внешнем мире, за стенами интерната, вновь происходит неладное. Изучать то, что просто с трудом выдерживала нормальная, здоровая, человеческая психика — но что теперь, с образованием нового «региона по вероисповеданию» приобрело официальный характер — будучи так ограничены в конкретной информации о переменах снаружи. Ведь ясновидение Джантара давало лишь зрительные образы, биолокация Ратоны по картам требовала конкретно сформулированного вопроса, иначе просто теряла смысл — да и где было взять карту, если не в той же библиотеке, а там о ней и спросить было рискованно…

И наконец Итагаро, не выдержав, прямо поставил вопрос: сколько же, мучаясь неизвестностью, ходить мимо запертой библиотеки, в которой всё же что-то осталось, и не попробовать найти хоть какой-то компьютерный терминал — вряд ли интернат мог быть оставлен вообще без связи с внешним миром? И все даже удивились, как эта мысль не приходила раньше — хотя скорее просто опасались неосторожным поступком затронуть тайну, к тому же хватало и учебных перегрузок — но теперь, едва высказанная, была сразу поддержана всеми, и той же ночью Лартаяу рискнул попробовать проникнуть пока ещё только в библиотеку (пустых комнат, за всё время их пребывания в интернате ни разу не открывавшихся, решили не касаться, предположив, что они специально оставлены так для проверки их способностей, если не вовсе как ловушка) — что ему неожиданно легко удалось… Хотя — и литературы сверх разрешенной там оказалось в общем немного, и никакого терминала, даже спрятанного, не нашли — но зато свет фонаря за окном падал на пол библиотеки так удачно, и был так ярок, что позволял читать по ночам не одному Талиру, а всем… И начался период тайных ночных чтений скрываемой от них литературы — после чего и самим приходилось скрывать неизбежное днём, на уроках, переутомление (откуда, кстати, и плохие оценки) — но до того ли было, когда столь поражающая воображение новая, доныне неведомая и страшная правда открывалась им в этих ночных чтениях? Правда, перед которой, казалось, меркли, и все те прежние тайны и ужасы — и которую буквально проглатывали сотнями страниц, поражаясь и ей самой, и тому, зачем это скрывали от них, особо одарённых как раз соответствующего профиля — тем более, вдруг появилась уже и официальная формулировка об их «религиозной одарённости», сути которой, однако, никто объяснить не мог…

…Впрочем, первое время казалось, и в этой «запретной» литературе содержались лишь вариации на темы уже известных учений — но вскоре пришло понимание: нет, это — гораздо серьёзнее, и если так — несравненно страшнее… Ведь тут уже было меньше прямых деклараций, общих слов, отвлечённых нравоучений — зато приводились факты… Факты конкретных исполнившихся пророчеств, загадочных случаев иногда и с очень известными в истории личностями, бывавших у них видений, вознесений в иные миры и планы Бытия — причём речь шла порой даже о… мирах с иным количеством пространственных измерений или каким-то иным ходом времени! — и подробно описывалось, что они видели в этих иных мирах… И тут уж — совсем по-иному воспринимались приводимые в той же литературе, легенды, предания, теории о целых иерархиях миров, сменах мировых периодов, ступенях восхождения или падения душ, упоминания всевозможных тайных обществ и эзотерических школ, подробности их обрядов, внутренней структуры, идеологий и конкретных достижений в плане экстрасенсорики. Ведь теперь это не было сомнительной отвлечённостью — а утверждалось со слов тех, кто сам видел, бывал где-то, учился у видевших или бывавших, лично присутствовал при чём-то…