Чтение онлайн

И видели они — именно то, о чём говорили те, прежние учителя! Речь снова шла о посмертных судах, воздаянии за те или иные грехи, потрясали ужасные картины миров страдания, где несчастные души пребывали то сжатыми до двух или даже — одного измерения, то в каком-то растянутом или вовсе остановленном времени, мучаясь там миллионами лет, пока в плотном мире Фархелема проходили считанные дни; снова приводились и сценарии грядущей гибели Фархелема, системы Эяна, Галактики, и даже всей Вселенной в ходе каких-то-катаклизмов на переломе мировых циклов… И пусть многое в этих источниках разительно противоречило одно другому — не сходились продолжительности тех же циклов, количество кругов рая и ада, конкретные воздаяния за конкретные грехи — теперь всё утверждалось со слов видевших, которые сами были глубоко потрясены этим… Но ещё более потрясло — то, что никто из них, видевших, словно даже не пытался усомниться в справедливости всего этого, не проникался сочувствием к страдающим, пусть и грешным, душам, и не задумался, что и как во всём этом можно было бы изменить! Напротив, тут же приводились их собственные многословные рассуждения о каком-то высшем божественном порядке, греховности и порочности самого человека, благости по отношению к нему неких «высших сил» — и в этом плане перечислялись те же иерархии миров и управляющих ими высших существ… Но и ещё более потряс всех один из старинных трактатов — где как будто также с опорой на факты и документальные свидетельства весьма убедительно доказывалось, что и всё Мироздание — как «проявленный мир», непосредственно наблюдаемый людьми, так и «непроявленный» мир скрытых сущностей — заключены фактически внутри некой высшей сверхсущности, и являются то ли её частью, то ли даже просто игрой её ума или подсознания. Причём некоторым пророкам и экстрасенсам как будто даже удавалось установить непосредственный контакт с этой высшей сущностью — и получить информацию, что все известные в истории Фархелема божества всех религий суть лишь её собственные отдельные аспекты и проявления, посредством которых людям открывалась та часть Великой Космической Воли, которая на тот момент была доступна их сознанию и необходима для осуществления очередного этапа некоего Единого Плана — так что все религии, получалось, содержали тот или иной аспект этой Воли и этого Плана, предназначенный для конкретного места и времени! И хотя, казалось бы, тут уже всё противоречило и данным современной науки, и даже личному опыту всех девятерых — вспомнить хотя бы внетелесный опыт Ратоны, где он видел обоих своих прадедов не в раю или аду такой-то религии, а просто в астрале, и те не предупреждали его о необходимости какого-то поста и смирения, как следовало тут буквально из всех источников — но yжe и Ратона начал сомневаться: что, если просто из-за краткости пребывания там он успел рассмотреть лишь преддверие того мира, не узнав, что находится дальше? И, как вскоре понял Джантар, сомневался не только Ратона — а они все…

Ведь никто из них в своей практической жизни не был формально благочестив по той или иной вере — не соблюдал таких-то постов и обрядов, не мирился с унижением своего достоинства, не выявлял покорности «старшим» — хотя бы потому, что во многих случаях, чреватых иногда смертельной угрозой, никак не проходили такое благостное смирение и покорность… А тут и получалось, что всем им давно уже следовало, глупо и бессмысленно пострадав, покинуть этот мир, расстаться с этой жизнью, так и не исполнив своего предназначения в ней — они же вместо этого продолжали держаться за неё, и даже на что-то в ней надеяться, не говоря уж о самом «чародействе», под которым именно в плане отвержения и осуждения недвусмысленно упоминались экстрасенсорные способности, представленные едва ли не как нарушение естественных законов природы, хотя и тоже непонятно было: как их в принципе можно «нарушить» — находясь внутри этой же Вселенной, как её составная часть? Но и тут ничего толком не разъяснялось ни с философских, ни с нравственных позиций, не давалось никакой надежды на спасение с такой же опорой на факты — а просто живописались страшные посмертные судьбы таких «нарушителей», шла какая-то механическая констатации грехов и страданий, перемежаемая рассуждениями о неготовности незрелых умов постичь высшие тайны и истины, замкнутости их в кругу привычных представлений, неспособности принять что-то новое, неправильном понимании ими самого человеческого достоинства и сравнительной ценности знания и веры — и вновь и вновь приводились то ли свидетельства, то ли просто притчи и легенды, подобные особенно запомнившейся им — о неком древнем фархелемце по имени Вин Барг, вознамерившемся открыто восстать против самих законов природы. Правда, в какую конкретно сторону он хотел их нарушить, так и осталось неясным — в одних версиях легенды он искал вечной молодости, в других — способа избежать телесной смерти, в третьих — наоборот, рождения снова в телесном мире, но кончалась она всегда тем, что какие-то волшебники впускали его в некую дверь, уводящую из этого мира, забыв предупредить, что она не вёдет ни в какой другой — и с тех пор он то ли одиноко бродил в какой-то пустыне (не принадлежащей, как тогда получалось по логике, ни одному из миров), то ли даже носился прямо в космическом вакууме или неком слое астрала между мирами, не нужный более никому. «Мудрых» учителей с их многословием о неизбежности смирения с естественным ходом событий он отверг, предпочтя им эффектные трюки сомнительных магов — и в итоге просто выпал из своего прежнего состояния, не обретя взамен никакого иного. Хотя и необходимость такого смирения ровным счётом ни из чего не следовала, и как и чем сам Вин Бapг мог поколебать Мировое Равновесие, было непонятно — но от такой страшной расплаты за непонятно в чём заключающийся (и к тому же совершенно разный в разных вариантах) грех веяло совсем уж неизъяснимой жутью… И тут, узнавая подобные ужасы, надо было, ещё и ничем не выдав себя, продолжать обычную, официальную учёбу — по-прежнему не понимая, зачем всё это скрывали от них, и когда наконец собирались открыть, а если не собирались — с какой целью оно вообще хранилось в библиотеке интерната…

…А тут и обстановка в интернате понемногу словно сгущалась, становясь всё более ненормальной — что они, потрясённые этой новой, открывавшейся им в ночных чтениях, ужасной реальностью, сразу как-то и не заметили… Сперва еда в столовой стала явно менее питательной, оставляя чувство хронического недоедания — что монахи объяснили якобы наступившим по их вере постом — а затем, словно не удовлетворившись и этим, взрослые принялись опутывать их целой сетью мелочных унижений. Так, к середине алайра была почему-то закрыта на ремонт ванная комната, и директор прямо объявил, что пока, временно, их будут просто… выводить голыми под дождь, причём — в любое время дня и ночи, как только он пойдёт. (И лишь тут вспомнили — что когда-то, в самом начале учёбы, Гинд Янар обещал летние выезды на море…) Изменился и режим дня: занятия стали начинаться и заканчиваться раньше, вместо свободного доступа во двор, как прежде, их стали выводить на прогулку лишь к концу учебного дня, на раскалённый, пышущий жаром асфальт, а на ночь выход из здания вовсе стал запираться на ключ. Затем кто-то из солдат охраны проговорился, что вскоре парты в учебном классе будут переделаны ещё более изуверски: в них появятся отверстия, через которые придётся как-то просовывать ноги, и в таком положении их станут запирать на весь урок, а сзади будет солдат с розгой, нанося при каждом неправильном ответе удар по ногам ученика, которые тот не сможет отдёрнуть. Впрочем, ни саму такую парту, ни позу ученика за ней — не смогли представить… И в тот же день вечером, не дав опомниться после такого известия, их всех собрали во дворе — и в обстановке то ли какого-то священнодействия, то ли воинского построения, в присутствии всех бывших на тот момент в интернате учителей, охраны и вспомогательного персонала, директор огласил нечто, именуемое «Правилами поведения детей и подростков на территории региона Элбиния», причём — с постоянными ссылками на те или иные страницы «Канона Великого Элбэ». И вот из этих «Правил» они узнали, что в Элбинии снова вводилась какая-то особая школьная форма — настолько особая, что не предусматривала какого-то зимнего предмета одежды (Джантар даже не понял — какого), в связи с чем… все выходные дни в году объединялись в трёхмесячный зимний перерыв в учёбе, в течение которого школьникам, однако, полагалось заниматься «производительным надомным трудом», разумеется, бесплатным — а также устанавливалось ещё множество поражающих абсурдностью, унизительностью и попросту мелочностью запретов. Нельзя было, в частности, носить «украшения» — куда включались даже очки, часы и сумки «взрослого» образца; пользоваться «без сопровождения взрослых» общественным транспортом; самостоятельно связываться с кем бы то ни было по уличному аппарату связи; иметь при себе… деньги, а также любые документы, кроме некоего неведомого ранее «школьного пропуска»; входить «без сопровождения взрослых» опять-таки в любое учреждение, кроме школы; включать… самостоятельно даже у себя дома электроприборы; и даже… просто «критиковать вслух любые действия взрослых» и «оказывать им…» (опять-таки в любом случае!) «…сопротивление словом или действием»!.. Взрослым же — разрешалось «применять к несовершеннолетним любые наказания по их собственному усмотрению» с единственным ограничением — они не должны были повредить будущему полноправному взрослому, и такие полномочия получали фактически любые «взрослые свидетели» любых допущенных детьми нарушений. Нет, в это даже трудно было поверить всерьёз, не будь оно оглашено столь официально и торжественно…

И тут наконец стало понятно: больше так продолжаться не может. Ведь уже всё ставилось на грань безумия — и могли ли они по-прежнему изображать смирение, продолжая хранить свою тайну и рассчитывая, что где-то на самых верхах лоруанской государственной власти кто-то столь же ревностно хранит её со своей стороны? Тем более, их первоначальной целью и было — разобраться в тайнах цивилизации… И вот с ней же, с цивилизацией, вновь происходило неладное — а верховная власть будто забыла их здесь, оставив на уже почти реальный произвол элбинской секты с её постами, директора со странными «дырчатыми» партами и солдат с розгами. И это — не говоря о том, что успели узнать из имевшейся в интернате, но почему-то тщательно скрывавшейся от них и лишь случайно обнаруженной литературы… И так созрел план — до поры до времени всё-таки изображая смирение, собрать силы — а затем, сгармонизировав их и войдя в сознание одного из монахов, заставить его раскрыться и дать ответ, каким силам он служит, и что вообще происходит…

…И точно как тогда с записью об Иораре — уже первая попытка принесла неожиданный и потрясший всех результат. Перед самым уроком Фиар сумела, вспомнив уроки Файре Таор, настроить всех в едином ритме — а затем ей сразу удалось какой-то мелочью (Джантар даже не запомнил, какой именно) вызвать монаха на мгновенное раздражение — и тут же объединённая воля всех девятерых вторглась в его сознание, потребовав прямого и чёткого ответа… Но ответа они не получили — вместо этого, дрожа и покрываясь холодным потом, их учитель богословия лишь что-то невразумительно орал от ужаса, до тех пор отвлечённо проповедовавшегося им, прося их, несовершеннолетних о снисхождении к нему, человеку, вынужденному жить в мире людей, и потому слабому и могущему чего-то не понимать — будто до него самого лишь тут дошло, что он проповедовал, перед чем призывал склониться их, учеников — и сам он не выдержал этого. А они тоже были в шоке, нисколько не ожидая такого результата, и тоже не знали, что делать — пока наконец в класс вдруг не ворвался директор, и солдаты охраны не потащили перепуганного монаха в медпункт, откуда потом его увезла психиатрическая бригада. И когда они остались одни, зашёл разговор о чувствах, которые испытывали в тот момент — и все сошлись на одном: жалость и сострадание. Это явно не был сознательный враг, слуга зла — он просто сам запутался в изуверской бесчеловечности своей веры… И только странно было, что после этого их, как ни в чём не бывало, вывели на прогулку — правда, в присутствии всей охраны, в полном составе — а затем, как обычно, отвели в спальню — и будто оставили в тревоге ожидать какого-то решения взрослых…

…— И потом, не забудь, что в Гаталаяри так и не найден неизвестный подросток, который выдавал себя за того убитого, — вдруг отвлёк Джантара от этих мыслей голос Итагаро. — И биохимический спектр у тебя уже снимали под этим именем при первом усыновлении. Так что вас с таким спектром теперь двое — ты, живой, и он, покойный. Хотя нет, — спохватился Итагаро. — Потом, когда труп нашли, всё это, наверно, ликвидировали. Да, что они делают с нами — и никакой учёт спектров этому не помеха…

— Вот я и думаю, — ответил Лартаяу. — Что, просто рассчитывать на очередное усыновление? То есть — это будет уже четвёртое? Но я, как и мы все — «с психическими отклонениями», а это только взрослый сумасшедший может так запросто жениться! И потом — сама наша тайна… А эта центральная власть нас будто забыла. И что теперь — обыкновенный интернат, безо всякой одарённости? А это, вы же слышали — и розги, и школьная форма… А так как Ратона её носить не сможет — значит, просто сумасшедший дом? И тогда уже — ни свидетельства практикующего экстрасенса, ни даже просто — об окончании школы?

— Нет, мальчики, это уж вряд ли… — неуверенно ответила Фиар. — Хотя и я думаю — что теперь дальше…

— И даже лечь спать — страшно, — признался Талир. — Вдруг за нами придут во время сна. Да, Джантар — а как ты, ничего не видел или не чувствуешь?

— Ничего, — признался и Джантар. — Тоже просто думаю, вспоминаю… Но, знаете, действительно странно… — сказав это, вдруг забеспокоился он. — По идее — опять какой-то критический, переломный момент — а я ничего не чувствую…

— И я… — начал Талир, как бы собираясь ещё в чем-то признаться, но лишь после паузы продолжил: — Да, что-то не так… А то сам разговор — и то меня утомил…

— Ну, если говорим всю ночь… — начала Фиар — и тоже умолкла, будто прислушиваясь к ощущениям. — Хотя вы правы… Какое-то странное состояние…

«А… я? — ещё более забеспокоился Джантар — и понял, что в самом деле чувствует себя странно. Так странно, что это даже трудно выразить в словах: мысли, будто отяжелев, вязли и застревали в чём-то — но пустое, бессловесное, безынформационное возбуждение будто охватывало отдельные части сознания, скользя вдоль какой-то грани или преграды в нём… — И правда — что это? Просто усталость от напряжения — или какое-то воздействие? Но какое? Нас, что же… пытаются лишить наших способностей? — как громовым разрывом в сознании, потрясла ужасная догадка. — Тем более — знаем, как вообще относятся к экстрасенсам…»

— Нельзя спать, Талир! — вырвалось у него в испуге. — Надо сопротивляться! На нас чем-то действуют…

Джантар попытался сесть на кровати — и сразу ощутил даже не головокружение, а буквально гул в голове. Перед глазами пошли неясные световые образы, мышечное чувство правой руки странно ослабло, сделалось неотчётливым, словно рука в каком-то ритме мгновениями теряла чувствительность — и даже дышать вдруг стало трудно. Джантар ещё сумел, собрав всю волю, приподняться и сесть на кровати, упираясь в изголовье обеими руками — но уже обе руки свело мгновенной судорогой от внезапного перенапряжения, и он не заметил, как скатился прямо на пол, вернее — на сползшую постель…

— Джантар, что с тобой? — встревоженный голос Фиар прозвучал странно, отдаваясь незнакомым гулким эхом. — Хотя и… со мной тоже… Действительно, сил не больше, чем если бы весь день камни таскали… Правда — что это?

— И я… непроизвольно… вижу вас всех насквозь… — с трудом признался Герм.

Джантар вновь сделал отчаянное усилие, пробуя подняться. Но уже будто какая-то неодолимая сила убрала из-под него опору — и он снова оказался на постели, им же сброшенной на пол. А звон или гул в ушах стал переходить в головную боль — и чьих-то слов Джантар уже не расслышал…